Конверт для первой квартиры
Домофон во втором подъезде пятиэтажки на Садовой пищал так, будто извинялся. Наберёшь двенадцатую, он сначала долго думает, потом выдаёт короткий хриплый писк, и только тогда наверху снимают трубку. Дверь открывалась не с первого раза. Зимой магнит иногда не держал, летом дверь могла простоять нараспашку полдня, пока кто-нибудь не хлопнет ею со злости.
Нина Аркадьевна Сухарева записывала каждую поломку. Тридцать один год она проработала диспетчером в трамвайном депо и привыкла, что у любого сбоя есть дата, время и причина. Три года назад соседи уговорили её стать старшей по подъезду, и в первый же вечер она завела толстый журнал в клеёнчатой обложке. Слева дата, посередине «что случилось», справа «кто сообщил». За полтора года в графе «домофон» набралось девять строчек.
Последняя появилась в августе. Дверь тогда двенадцать дней стояла открытой. Лиля из девятой квартиры носила коляску на руках, потому что придержать дверь было некому, а без придержки та болталась на ветру и била по колесу. Курьеры звонили всем подряд. Какой-то человек в спортивных штанах две ночи проспал на площадке между вторым и третьим этажом, и Вадим из семнадцатой, водитель маршрутки, вывел его на улицу за локоть, приговаривая, что тут не вокзал.
А потом, в один день, домофон опять запищал. Сам. Как будто ничего не было.
— Хватит, — сказала Нина Аркадьевна на лавочке у подъезда. — Он у нас старше Тимофея из четырнадцатой. Будем ставить новый.
Новый предлагала фирма с бодрым названием «Ключ-Сервис». Менеджер Артур, молодой человек в синей куртке с капюшоном, приехал в субботу и долго показывал на телефоне, как будет красиво. Цветная камера, звонок прямо на смартфон, ключи-таблетки любого цвета. Установка обойдётся в шестьдесят четыре тысячи на весь подъезд, по три двести с квартиры. Квартир двадцать.
— А обслуживание? — спросила Нина Аркадьевна.
— Там копейки, — махнул рукой Артур. — В договоре всё написано. Подпишете, когда соберёте.
Договор он оставил ей, восемь листов мелким шрифтом, скреплённых синей скрепкой. Копию Нина Аркадьевна в тот же вечер повесила на доску у почтовых ящиков, восемь листов на кнопках, «для ознакомления». Оригинал положила в журнал и пошла по квартирам.
Деньги она собирала в белые конверты, на каждом надписывала номер квартиры. Начала с пятого этажа и спускалась вниз, потому что в воскресенье после обеда люди дома и добрые. Вадим отдал сразу и ещё пошутил, что за камеру и сам бы доплатил, лишь бы видеть, кто ему в дверь звонит в шесть утра. Лиля отсчитала мелкими купюрами, кое-что монетами, и сказала, что это лучшие деньги в её жизни. Тимофей из четырнадцатой, пятнадцатилетний и длинный, вынес конверт от родителей и спросил, будет ли у нового домофона порт для прошивки. Нина Аркадьевна не знала, что такое порт для прошивки, и сказала, что будет.
К вечеру у неё было восемнадцать конвертов. Оставались две квартиры у самой двери подъезда, вторая и первая.
Во второй жила Александра Степановна Конькова, баба Шура, семьдесят девять лет, вдова машиниста, с геранью на каждом подоконнике и привычкой знать всё. Она долго искала очки, потом кошелёк, потом очки, чтобы посчитать деньги, и наконец вручила три двести бумажками, сложенными вчетверо.
— Только чтобы камера смотрела на крыльцо, а не в мою форточку, — предупредила баба Шура.
— На крыльцо, — пообещала Нина Аркадьевна.
Первая квартира была самая ближняя к двери. Там жил Глеб Ильич Тарабрин.
Про Глеба Ильича подъезд знал немного, и всё хорошее. Пятьдесят три года, живёт один, лет двадцать уже. Здоровается первым и с каждым, даже с Тимофеем. Дверь придерживает. Если зимой во дворе кто-то буксует, Глеб Ильич молча выходит в старой куртке и толкает машину, а потом так же молча уходит, не дожидаясь спасибо. Работал он, кажется, наладчиком холодильников на каких-то складах и уезжал иногда в командировки по области. Больше о нём никто ничего толком сказать не мог.
Он открыл на второй звонок, в домашней клетчатой рубашке, с очками на лбу. Из квартиры пахло канифолью и жареной картошкой.
— Нина Аркадьевна, добрый вечер, — сказал Глеб Ильич. — Проходите.
— Я на минуточку, Глеб Ильич, — ответила Нина Аркадьевна и протянула последний пустой конверт с цифрой «1». — На новый домофон. Три двести. Все уже сдали, вы последний.
Глеб Ильич посмотрел на конверт. Потом на журнал под мышкой у Нины Аркадьевны, из которого торчал синий уголок скрепки.
— Извините, — сказал он. — Я сдавать не буду.
Нина Аркадьевна подумала, что ослышалась.
— Вы, может, не поняли. Старый вечно ломается. В августе двенадцать дней стояла открытая дверь.
— Я понял, — сказал Глеб Ильич тихо. — Извините. Не буду.
— Если сейчас трудно с деньгами, можно потом, частями…
— Дело не в деньгах, Нина Аркадьевна.
— А в чём?
Он помолчал. Нина Аркадьевна видела, как у него дёрнулся уголок рта, словно он хотел что-то сказать и раздумал.
— Просто не буду, — повторил Глеб Ильич. — Простите, пожалуйста. Картошка горит.
И очень вежливо, без всякого хлопка, закрыл дверь.
Нина Аркадьевна постояла на площадке с пустым конвертом в руке. Тридцать один год в диспетчерской её не удивлял ни один сбой на линии. Сход с рельсов, обрыв провода, пьяный в кабине, всё это имело причину и объяснение. А тут человек, который каждое утро говорил ей «доброе утро», закрыл дверь перед общим делом и даже не объяснил почему.
В журнале в тот вечер появилась строчка, первая за три года не про поломку. «Кв. 1, Тарабрин Г. И. Отказ. Причину не назвал».
Собрание у лавочки
Через два дня об отказе знал весь подъезд. Нина Аркадьевна никому специально не рассказывала. Она только спросила у бабы Шуры, не знает ли та, что с соседом, а баба Шура знала всё и про всех, кроме этого, и от досады рассказала Вадиму, Лиле и продавщице из киоска у остановки.
В четверг вечером у лавочки собралось человек двенадцать. Лиля прикатила коляску и качала её одной рукой. Вадим пришёл прямо с маршрута, в форменной жилетке, и ел семечки из кулька. Баба Шура вынесла себе табуретку, потому что на лавочке, по её словам, сидят только те, кому не жалко спину.
— Ну и что он сказал? — спросил Вадим. — Конкретно.
— Сказал, что не в деньгах дело, — ответила Нина Аркадьевна.
— Когда говорят, что не в деньгах, всегда в деньгах, — объявил Вадим и сплюнул шелуху в кулак. — Жмот. Двадцать лет живёт, а на общее три тысячи пожалел.
— Может, у человека что-то случилось, — неуверенно сказала Лиля.
— Тогда пусть скажет. Мы что, звери?
Нина Аркадьевна позвонила Артуру прямо с лавочки, на громкой связи. Артур сказал, что ничего страшного, ставить можно и без одной квартиры, деньги просто пересчитаются: шестьдесят четыре тысячи разделят на девятнадцать, выйдет по три тысячи триста семьдесят на нос, сдачу можно не давать. А первая квартира ключа не получит.
— Как не получит? — переспросила Нина Аркадьевна. — Он же у самой двери живёт.
— Ну, будет звонить соседям, — весело сказал Артур. — У нас так в половине домов.
У лавочки стало тихо. Даже Вадим перестал щёлкать семечками. Одно дело ругать человека за глаза, другое дело оставить его без ключа от собственного подъезда.
— Справедливо, — сказал наконец Вадим, но уже не так громко. — Не сдал, значит, не сдал.
Лиля покачала коляску и ничего не сказала. Нина Аркадьевна записала в журнал: «Решение: ставить на 19 кв. Кв. 1 ключ не выдаётся». Рука у неё на этой строчке почему-то шла медленнее обычного.
Дальше пошло так, как обычно идёт в подъездах. В почтовом ящике первой квартиры начали появляться записки. Сначала вежливые: «Глеб Ильич, подумайте ещё». Потом не очень: «Совесть есть?» Кто-то нарисовал фломастером ключ и перечеркнул его крест-накрест. Вадим перестал отвечать на «добрый вечер». Лиля, встречая Глеба Ильича у двери, торопливо разворачивала коляску к стене, будто ей срочно понадобилось поправить ребёнку шапку.
Глеб Ильич здоровался всё так же, первым и с каждым. Дверь придерживал. Записки, как видела баба Шура в глазок, доставал из ящика, читал прямо у ящика, аккуратно складывал и уносил к себе. Ни одной не выбросил в мусорку под лестницей. Только однажды, когда Тимофей из четырнадцатой поздоровался с ним громко, на весь пролёт, Глеб Ильич остановился и посмотрел на мальчишку так, словно ему подарили что-то неожиданное.
В конце сентября Глеб Ильич постучал к бабе Шуре и протянул ей запасной ключ.
— Александра Степановна, я на две недели, — сказал он. — В район, на холодильные склады. Польёте фиалки? Как обычно, по средам.
— Полью, — сказала баба Шура. — Как обычно.
Она взяла ключ и, когда дверь за ним закрылась, достала с холодильника календарь с котятами и зелёным карандашом поставила галочку на сегодняшней дате. Так она делала всегда. У бабы Шуры была своя бухгалтерия: зелёная галочка, когда сосед уехал, красная, когда вернулся. По средам между галочками она ходила поливать фиалки.
Окно бабы Шуры
На третий день после отъезда Глеба Ильича домофон отказал совсем.
На этот раз дверь не распахнулась, как в августе, а наоборот, заперлась намертво. Магнит держал, кнопка на выход не работала, ключи-таблетки прикладывали и так, и эдак, и плашмя, и ребром. Дверь гудела, но не открывалась. Был вечер, шёл холодный дождь.
К семи часам под козырьком стояли Лиля с коляской, Вадим с пакетами, Тимофей с рюкзаком и двое незнакомых курьеров. Изнутри в дверь стучала женщина с пятого этажа, которая вышла вынести мусор и теперь не могла выйти из подъезда.
— Звоните в аварийку! — кричала она через щель.
Аварийка ответила, что домофоны не обслуживает. Бывшая домофонная фирма, которая ставила это чудо, не отвечала с двенадцатого года, потому что её давно не существовало.
Выход нашла баба Шура. Она открыла окно своей кухни, которое выходило прямо на крыльцо, сдвинула горшки с геранью и сказала:
— Лезьте. Только по подоконнику аккуратно, там у меня рассада.
И весь вечер подъезд входил домой через окно бабы Шуры. Тимофей залез первым и принимал у остальных пакеты. Вадиму пришлось снять ботинки. Коляску Лили передавали над подоконником вчетвером, ребёнок в ней даже не проснулся.
Так прожили четыре дня. Курьеров направляли «во второе окно справа». Баба Шура напекла оладий и раздавала их всем входящим, потому что, как она сказала, раз уж у неё теперь вокзал, пусть будет вокзал с буфетом. На пятый день Вадим принёс из гаража монтировку и открыл дверь силой, и с тех пор она снова стояла нараспашку, подпёртая кирпичом.
В воскресенье Нина Аркадьевна собрала людей у лавочки снова. В руках у неё был журнал.
— Вот, — сказала она и открыла его на закладке. — Чтобы ни у кого не было сомнений. Десять поломок за полтора года. Четырнадцатое марта прошлого года. Второе мая. Девятнадцатое июля. Шестое ноября…
Она читала даты, как когда-то читала по рации номера маршрутов. Ровно, с паузами. На четвёртой дате баба Шура вдруг подняла руку, как в школе.
— Нина, погоди, — сказала баба Шура. — Повтори-ка шестое ноября.
— Шестое ноября, — повторила Нина Аркадьевна. — Дверь не закрывалась, магнит не держал. Девять дней.
Баба Шура ничего не ответила. Она поднялась с табуретки, ушла к себе и вернулась с двумя календарями с котятами: прошлогодним, который хранила на антресоли «для рецептов на обороте», и нынешним, с зелёными и красными галочками.
Их положили на лавочку рядом с журналом. Нина Аркадьевна водила пальцем по своим строчкам, баба Шура по своим галочкам. Четырнадцатое марта: зелёная галочка двенадцатого. Второе мая: зелёная двадцать девятого апреля. Девятнадцатое июля, восемнадцатое августа, шестое ноября. Каждая поломка домофона за полтора года начиналась через два-три дня после зелёной галочки. И кончалась сразу после красной.
Десять из десяти.
У лавочки стало так тихо, что было слышно, как хлопает под ветром дверь на кирпиче.
— Так он что, ломает его? — первым сказал Вадим. — Уезжает и портит, чтобы мы без него помучились?
— Если бы портил, — медленно ответила Нина Аркадьевна, — ломалось бы, когда он дома. А ломается, когда его нет.
Тридцать один год диспетчерской научили её одному: если сбой повторяется по расписанию, значит, где-то есть человек, который это расписание держит. Она закрыла журнал.
Свет под козырьком
Глеб Ильич вернулся в пятницу поздно вечером. Баба Шура поставила в календаре красную галочку и позвонила Нине Аркадьевне, хотя было уже одиннадцать.
— Приехал, — сказала она шёпотом, словно он мог услышать через две стены. — С сумкой. Свет зажёг.
В субботу днём ничего не изменилось. Дверь стояла на кирпиче, домофон молчал. Артур прислал сообщение, что монтажники приедут через неделю, в следующую субботу, и деньги лучше подготовить наличными. Нина Аркадьевна прочитала, положила телефон экраном вниз и долго смотрела на журнал.
Спать она легла в половине одиннадцатого, но не спала. Лежала и слушала дом. Пятиэтажка ночью звучала, как депо после последнего рейса: где-то вздыхали трубы, наверху у Вадима капал кран, на улице хлопала под ветром незапертая дверь. Потом, около половины второго, хлопанье прекратилось.
Нина Аркадьевна встала и подошла к окну кухни. Её квартира была на втором этаже, прямо над козырьком подъезда, и козырёк был виден сверху, серый, мокрый, с прилипшими листьями. Из-под него на асфальт падал слабый голубоватый свет. Свет шевелился.
Она надела поверх ночной рубашки пальто, сунула ноги в сапоги, взяла фонарик. Подумала и взяла ещё скалку.
По лестнице она спускалась на цыпочках, держась за перила. На первом этаже было темно, только из-под двери первой квартиры тянулся по полу оранжевый удлинитель. Он шёл через площадку, нырял в щель приоткрытой входной двери и уходил на улицу.
Нина Аркадьевна толкнула дверь плечом и вышла под козырёк.
Под козырьком стояла табуретка. На табуретке, на сложенной вчетверо газете, лежали паяльник на проволочной подставке, моток олова и жестяная коробка из-под леденцов, полная мелких деталей. Над дверью был открыт серый металлический ящик, который все в подъезде считали частью стены, и из него свисали провода. А на второй табуретке, задрав голову, сидел человек в старой куртке с фонарём на лбу и держал в руках зелёную плату размером с ладонь.
Нина Аркадьевна подняла скалку.
Человек обернулся, и свет налобного фонаря ударил ей прямо в глаза.
— Ой, — сказал Глеб Ильич. — Нина Аркадьевна. Извините. Я вас разбудил?
Она опустила скалку. Потом опустила фонарик. Потом зачем-то спрятала скалку за спину, хотя он уже всё видел.
— Глеб Ильич, — сказала она. — Вы что тут делаете в два часа ночи?
— Конденсатор меняю, — ответил он виновато, как школьник, которого застали за курением. — Вздулся, пока меня не было. И реле подгорело. Вадим, наверное, монтировкой дверь открывал? Там контакт на магните отогнул. Я поправил уже.
— Вы… — Нина Аркадьевна не нашла слова. — Вы его чините?
Глеб Ильич выключил налобный фонарь, чтобы не слепить её, и в темноте стало видно его лицо, усталое, небритое, с полоской сажи на щеке.
— Тринадцать лет, — сказал он. — С тринадцатого года. Вы присядьте, пол холодный.
Она села на табуретку рядом с коробкой из-под леденцов. Он рассказывал тихо, глядя не на неё, а на плату.
Девятнадцать лет Глеб Ильич проработал радиомонтажником на радиозаводе, паял платы для приёмников и измерительных приборов, пока завод не закрылся. Домофон в подъезд поставили в девятом году, фирма через три года исчезла вместе с телефоном и вывеской. А в январе тринадцатого года, в мороз под тридцать, домофон впервые сломался всерьёз, и баба Шура, которая возвращалась с рынка с двумя сумками, сорок минут простояла под дверью, потому что ключ не срабатывал, а звонить было некому.
— Я с работы шёл, а она стоит, — сказал Глеб Ильич. — Руки синие. Говорит: «Глебушка, я, наверное, ключ не тем боком прикладываю». А ключ был ни при чём. Я её домой завёл, чаю налил, а ночью вышел и вскрыл ящик. Блок питания сдох. У меня дома был похожий, с завода ещё. Поставил.
С тех пор он чинил. Конденсаторы, реле, контакты магнита, два раза блок питания целиком. Плата была старая, капризная, грелась, и раз в несколько дней ей нужно было, как он сказал, «посмотреть в глаза»: подтянуть, почистить, заменить то, что начинало сдавать. Делал он это по ночам, когда дверью никто не пользуется.
— А когда вы уезжаете… — начала Нина Аркадьевна.
— А когда я уезжаю, смотреть некому, — вздохнул Глеб Ильич. — Я перед отъездом всё проверяю. Но через пару дней что-нибудь да выскочит. Возвращаюсь и первым делом сюда.
Нина Аркадьевна вспомнила свой журнал. Девять строчек, потом десятая. Каждая поломка, которую она записывала с датой и временем, кончалась не сама собой. Её каждый раз кончал вот этот человек, ночью, на табуретке, за свои деньги.
— Почему вы никому не сказали? — спросила она.
— А что говорить, — пожал плечами Глеб Ильич. — Ящик общий. Я его без спросу вскрыл тринадцать лет назад. Сначала боялся, что заругаете, потом привык. Да и неловко как-то. Похоже на хвастовство.
— А деньги на новый? Вы же сами видите, он на ладан дышит!
Глеб Ильич отложил плату. Впервые за весь разговор он посмотрел ей прямо в глаза.
— Нина Аркадьевна, — сказал он. — А вы договор Артура читали?
Пункт семь-три
Нина Аркадьевна договор не читала. Она его повесила. Восемь листов на кнопках провисели у почтовых ящиков две недели, и за это время их прочитал, кажется, один человек.
— Пункт семь-три, — сказал Глеб Ильич. — Абонентская плата за техническое обслуживание. Сто сорок рублей в месяц с квартиры. Каждый год плюс десять процентов, не меньше. А пункт четыре-два: оборудование остаётся собственностью фирмы. Перестали платить, они его отключают. И договор минимум на пять лет, за досрочное расторжение штраф.
Он достал из кармана куртки сложенный листок. На обороте старой квитанции карандашом, мелкими аккуратными цифрами, было посчитано: двадцать квартир, сто сорок рублей, двенадцать месяцев, плюс десять процентов в год.
— Тридцать три тысячи шестьсот в первый год, — сказал Глеб Ильич. — За десять лет набегает больше пятисот тысяч. Это сверх тех шестидесяти четырёх. А чтобы подключить мою квартиру, мне надо было подписать приложение, что я с этим согласен. Я не согласен.
— Почему же вы мне не сказали? — спросила Нина Аркадьевна почти шёпотом.
— Я написал, — ответил он. — На доске, на седьмой странице, карандашом на полях: «Обратите внимание на п. 7.3». На следующий день поверх кто-то прикнопил «Куплю квартиру в вашем доме».
Нина Аркадьевна вспомнила это объявление. Она сама его поправляла, когда оно перекосилось.
— А сколько вы своих денег сюда вложили за тринадцать лет? — спросила она.
— Не считал, — сказал Глеб Ильич. — Тысяч двенадцать, наверное. Детали дешёвые, если знать, где брать.
Двенадцать тысяч за тринадцать лет. И тридцать три шестьсот за один год по пункту семь-три. Нина Аркадьевна, которая всю жизнь считала чужие опоздания до минуты, сидела под козырьком в пальто поверх ночной рубашки и не могла сосчитать, сколько раз ей было стыдно за последние две недели.
Утром она надела очки, взяла лупу, которой разглядывала квитанции, и прочитала договор целиком. Потом позвонила Артуру. Артур бодро подтвердил всё до последней цифры и сказал, что это стандартные условия, все подписывают.
— У нас в депо за такие стандартные условия снимали с линии, — ответила Нина Аркадьевна и положила трубку.
Ключ номер один
В воскресенье собрание прошло не у лавочки, а прямо под козырьком. Над дверью был открыт серый ящик, Глеб Ильич стоял на табуретке и показывал всем плату, а Нина Аркадьевна вслух читала пункт семь-три и цифры с обратной стороны квитанции. Баба Шура держала оба календаря с котятами, на случай если кто-то не поверит.
Поверили все. Первым подошёл Вадим. Он долго мял в руках кепку.
— Глеб Ильич, — сказал Вадим. — Я там про жмота… В общем, это я записку с ключом рисовал. Если можно, отдайте её обратно. Я её сам выброшу.
— Я их все сохранил, — смущённо сказал Глеб Ильич. — Почерк у всех хороший.
Лиля засмеялась первая, за ней весь подъезд.
Договор с «Ключ-Сервисом» не подписали. Глеб Ильич сказал, что старый домофон можно не выбрасывать, а вылечить по-настоящему: поставить новый контроллер, блок питания с аккумулятором, чтобы дверь не запиралась намертво без света, и простую камеру со звонком на телефон. Выходило по девятьсот рублей с квартиры, без всякой абонентской платы. Тимофей из четырнадцатой спросил, можно ли ему помогать с прошивкой, и Глеб Ильич серьёзно ответил, что без него не справится. Тимофей потом три дня ходил по двору, как будто его взяли в космонавты.
Нина Аркадьевна разнесла конверты обратно, в каждом по две тысячи триста. Пустой конверт с цифрой «1» Глеб Ильич взял у неё сам и положил туда девятьсот рублей первым.
Новую плату ставили в выходные, днём, при всех. Баба Шура вынесла оладьи. Вадим держал стремянку. Когда всё заработало, Глеб Ильич запрограммировал первую таблетку, синюю, и отдал её Нине Аркадьевне.
— Это от первой квартиры, — сказала она и вернула таблетку ему. — Ключ номер один. Вам.
В ноябре Глеб Ильич опять уехал на две недели. Баба Шура поставила зелёную галочку и по средам ходила поливать фиалки. Тимофей раз в три дня спускался вечером к двери, открывал ящик и, как его научили, «смотрел плате в глаза». Домофон не сломался ни разу.
В журнале Нины Аркадьевны в тот месяц есть одна строчка: «Поломок нет. Дежурный: Тимофей, кв. 14. Ответственный: Тарабрин Г. И., кв. 1». А в почтовом ящике первой квартиры теперь тоже бывают записки. Младшая сестра Тимофея однажды положила туда рисунок: дом, дверь и над ней человечек с фонарём на лбу.
Домофон во втором подъезде больше не извиняется. Пищит коротко и уверенно, как трамвай, который выходит из депо точно по графику.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
