«Ты пойдёшь верхней дорогой, а я нижней, и я буду в Шотландии раньше тебя». Эту старинную шотландскую песню про берега озера Лох-Ломонд пели ещё в XIX веке. Пели медленно и печально, как и положено песне о разлуке.
В 1937 году в Нью-Йорке её спела молодая темнокожая певица из Пенсильвании. Спела тихо, почти без нажима, но под лёгкий, пружинистый свинг. Пластинка разлетелась по всей Америке, а один директор радиостанции объявил подобную затею кощунством.
Певицу звали Максин Салливан. Через двадцать лет после этого успеха она уйдёт со сцены, выучится на медсестру и станет председателем родительского комитета в обычной школе в Бронксе. А потом вернётся, и её снова будут слушать до самой старости.
Хомстед
Её настоящее имя Мариетта Уильямс. Она родилась 13 мая 1911 года в Хомстеде, рабочем городке на реке Мононгахела, совсем рядом с Питтсбургом. Хомстед жил сталью: огромный завод, дым из труб, смены, гудки, копоть на подоконниках.
Дом, в котором росла Мариетта, был музыкальным. На инструментах играли и отец, и дяди. А бабушка однажды уговорила шестилетнюю внучку спеть на концерте в местной библиотеке. С этого всё и началось.
Голос у девочки был негромкий, мягкий, без всякой оперной мощи. Зато чистый и тёплый, и слова она произносила так, что их было слышно в последнем ряду.
Подростком она пела в оркестре своего дяди. Коллектив назывался The Red Hot Peppers, «Огненные перчики», и выступал по всей округе. Мариетта не только пела, но иногда бралась за флюгельгорн и вентильный тромбон. Вместе с дядиным оркестром она звучала и в эфире питтсбургского радио.
Взрослеть ей пришлось рано. В 1928 году, когда Мариетте было семнадцать, у неё родился сын Орвилл. Музыку она при этом не бросила.
Клуб, где хорошая акустика
Первые профессиональные выступления прошли в маленьком питтсбургском заведении, из тех, где наливали тайком, в годы сухого закона.
Потом был питтсбургский клуб с солидным «литературным» названием. Литературой там, впрочем, не занимались: это было место, где можно было услышать лучших джазменов 1930-х. Зал был небольшой, и мягкий голос Мариетты ложился в его акустику идеально. Ей не нужно было перекрикивать оркестр: её и так слушали.
Однажды там оказалась Глэдис Мозиер, пианистка из популярного женского биг-бэнда Айны Рэй Хаттон. Она послушала молодую певицу и в 1936 году рассказала о ней своему знакомому, пианисту и аранжировщику Клоду Торнхиллу.
Вскоре Мариетта перебралась в Нью-Йорк. Где-то на этом пути, начиная петь профессионально, она взяла себе новое имя: Максин Салливан. Почему именно его, ни одна из биографий толком не объясняет.
Сорок долларов в неделю
В Нью-Йорке её прослушали в «Ониксе», одном из клубов на знаменитой 52-й улице, где в те годы джаз звучал из каждой двери.
Перебраться из Хомстеда на 52-ю улицу значило попасть в другой мир. Вместо заводских гудков тут были неоновые вывески, тесные залы в полуподвалах старых домов, табачный дым под низким потолком и музыканты, которые после своих концертов шли слушать чужие. В таких местах выступали лучшие джазмены страны, и публика здесь знала толк в музыке. Взяли не солисткой, а певицей для перерывов: пока основной оркестр отдыхал, на сцену выходила она. Платили сорок долларов в неделю.
Глэдис Мозиер и Клод Торнхилл стали её менеджерами. 14 июня 1937 года Торнхилл в роли музыкального руководителя записал с ней первые две песни, «Stop! You’re Breaking My Heart» и «Gone with the Wind». Большого шума они не наделали. Шум был впереди.
В «Ониксе» же она познакомилась с контрабасистом Джоном Кирби. Его маленький ансамбль играл лёгкий, прозрачный, очень точный свинг. Музыкантов в ансамбле было всего шестеро, но звучали они так слаженно, что их прозвали «самым большим маленьким оркестром в стране». В разные годы там играли трубач Чарли Шейверс и кларнетист Бастер Бейли.
Скоро Кирби станет её постоянным аккомпаниатором, а потом и мужем. И именно его музыканты помогут ей записать песню, с которой её будут связывать всю жизнь.
Шотландская песня в нью-йоркском клубе
6 августа 1937 года Максин снова пришла в студию. На этот раз в списке были две старинные шотландские песни: «Лох-Ломонд» и «Энни Лори». Аранжировку сделал Клод Торнхилл, аккомпанировал квинтет Джона Кирби.
Студия в те годы выглядела совсем не так, как сейчас. Пара микрофонов, запись сразу на диск, никаких наложений и склеек. Ошибся музыкант, сбилась певица, и всё начинают заново.
Идея была дерзкой. Взять песню, которую поколения шотландцев пели со слезой, и дать ей лёгкий танцевальный ритм. Причём Максин не кривлялась и не превращала её в шутку. Она пела бережно, почти шёпотом, ровным светлым голосом, а под ней покачивался свинг.
«Лох-Ломонд» в её исполнении стал хитом. Мариетта Уильямс из Хомстеда в одночасье превратилась в знаменитость, и песня стала её визитной карточкой на всю жизнь.
В «Ониксе» это почувствовали сразу. Певице для перерывов подняли жалованье с сорока долларов в неделю до восьмидесяти, а потом и до ста пятидесяти.
«Кощунство»
Чтобы понять, почему это кого-то задело, стоит вспомнить, чем был свинг во второй половине 1930-х. Это была музыка молодёжи: под неё отплясывали в танцзалах, её крутили в музыкальных автоматах, ради неё подростки выстаивали очереди к оркестрам. Старшее поколение нередко считало её легкомысленным шумом. А тут этот шум добрался до песни, которую пели их деды.
Не всем такой свинг пришёлся по вкусу. Мода на «раскачанные» старинные мелодии быстро подхватилась другими оркестрами, и у неё нашлись противники.
В марте 1938 года журнал Time рассказал историю из Детройта. Директор крупной местной радиостанции Лео Фицпатрик прямо посреди эфира выключил оркестр Томми Дорси, который играл свою свинговую версию «Лох-Ломонда». Объяснил он это так: «Делать свинг из мелодии, священной для множества шотландцев, это кощунство». Станции в Кливленде и Беверли-Хиллз и вовсе внесли в чёрный список свинговые версии одиннадцати старых песен.
Самое забавное Time отметил тут же. В нью-йоркском «Ониксе» Максин Салливан пела «Лох-Ломонд» уже много месяцев, и никого это особенно не возмущало.
Одни радиостанции такие записи не ставили. Другие ставили, потому что слушатели звонили и требовали.
Успех задал Максин направление на годы вперёд. За «Лох-Ломондом» последовали другие старинные песни в свинговой обработке Торнхилла, например «If I Had a Ribbon Bow» и «I Dream of Jeanie». Она пела их, пока мода на шотландский свинг не схлынула около 1940 года. Позже она признавалась, что устала от образа певицы, которая «джазует» народные песенки. Но публика до конца жизни просила у неё именно «Лох-Ломонд».
Голливуд, Бродвей и Шекспир
Слава открывала новые двери. В 1938 году Максин ненадолго появилась в голливудской комедии Going Places, где снимался и Луи Армстронг. Потом была картина «Сент-Луис блюз» с Дороти Ламур.
В 1938 году она вышла замуж за Джона Кирби. Их совместная работа шла в гору, а брак, наоборот, трещал. В 1941 году они развелись.
Но до развода случилось несколько важных событий. В 1939 году на Бродвее поставили «Swingin’ the Dream», джазовую версию шекспировского «Сна в летнюю ночь». В спектакле играли Луи Армстронг и Бенни Гудмен, а Максин вместе с Армстронгом впервые исполнила там песню «Darn That Dream», которая потом стала джазовым стандартом.
А в 1940 году Максин и Кирби получили собственную еженедельную программу на радио CBS, «Flow Gently, Sweet Rhythm», «Струись тихонько, нежный ритм». В эфире звучала джазовая музыка, часто переложения классики. По данным историков, это была первая еженедельная радиопрограмма, которую вели темнокожие звёзды джаза. Она продержалась около двух лет.
Маленькие залы
В 1940-х Максин пела с разными оркестрами: с секстетом Кирби, с оркестрами Тедди Уилсона, Бенни Картера, Джимми Лансфорда. В 1941 году ездила на гастроли с Картером.
Но по-настоящему её стихией оказались не огромные танцзалы, а камерные нью-йоркские клубы. Шесть лет она пела в «Рюбан Блё», четыре года в «Виллидж Вэнгард», выступала в «Блю Эйнджел». Это были залы, где публика сидит в полутьме за маленькими столиками в двух шагах от микрофона. Там голос, который не нужно было форсировать, звучал лучше всего.
Манера у неё была особенная. Она не тянула ноты ради эффекта, не украшала мелодию трелями и не повышала голос, чтобы сорвать аплодисменты. Пела просто, точно, чуть покачиваясь вместе с ритмом, и каждое слово доходило до слушателя. В эпоху, когда многие певицы соревновались в громкости, эта сдержанность и стала её почерком.
Весной 1947 года в «Виллидж Вэнгард» зашёл фотограф Уильям Готлиб, который снимал джазменов для журнала Down Beat. Он сфотографировал Максин у микрофона: глаза закрыты, голова чуть запрокинута, светлое кружевное платье, за спиной рояль и контрабасист. Сегодня этот снимок хранится в Библиотеке Конгресса, и его часто ставят к статьям о ней.
В 1948 и 1954 годах она гастролировала по Европе. В 1949-м появилась в недолговечном телешоу CBS «Uptown Jubilee», в 1953-м сыграла в драматическом спектакле «Take a Giant Step».
В 1950 году Максин вышла замуж за пианиста Клиффа Джексона. Они познакомились ещё в 1937-м. Джексон играл страйд, старую виртуозную фортепианную манеру, когда левая рука прыгает между басом и аккордами, и был заметно старше: родился в 1902 году в Вирджинии. Вместе они проживут двадцать лет.
В 1956 году она записала пластинку песен на стихи Энди Разафа, автора текстов к знаменитым мелодиям Фэтса Уоллера, вроде «Honeysuckle Rose» и «Ain’t Misbehavin’». С ней играли трубач Чарли Шейверс и кларнетист Бастер Бейли, старые товарищи по ансамблю Кирби.
А летом 1958 года Максин оказалась среди джазменов, собравшихся у одного гарлемского крыльца ради снимка, который потом назовут «Великий день в Гарлеме». Эту фотографию до сих пор считают одной из главных в истории джаза.
Белый халат
В конце того же 1958 года Максин Салливан сделала то, чего от неё никто не ждал. Она ушла из музыки.
Биографы называют несколько причин. Она чувствовала, что её публика заметно поредела: мода изменилась, на смену свингу пришли другие звуки. У неё была семья, двое детей, Орвилл и Паула, и муж, с которым хотелось наконец проводить время. А ещё ей хотелось заниматься чем-то, что помогает людям напрямую.
Для человека шоу-бизнеса такой поворот почти немыслим. Обычно артисты держатся за сцену до последнего, соглашаются на всё меньшие залы и всё более скромные гонорары. Максин поступила наоборот: ушла сама, пока её ещё звали.
Она пошла учиться на медсестру. Певица, чей голос когда-то звучал на всю страну по радио CBS, сидела над учебниками, а потом работала медсестрой. Занималась лечебной физкультурой и консультировала по вопросам здоровья в школах Бронкса.
Работа была тяжёлой и совсем не звёздной. Смены, пациенты, бумаги, школьные коридоры, запах хлорки вместо сигаретного дыма. Никаких аплодисментов. Но именно это она выбрала сама.
Бронкс стал её домом надолго. Больше сорока лет Максин прожила на Риттер-плейс, в доме номер 818. Она с головой ушла в школьные дела района, а в начальной школе № 136 даже возглавила родительский комитет.
Позже она купила здание в Южном Бронксе и открыла в нём общественный центр. Назвала его The House That Jazz Built, «Дом, который построил джаз», и посвятила мужу. Центр жил на членские взносы и гранты, а помогали ему местные пенсионеры.
Возвращение
Музыка, однако, не отпустила её до конца. Иногда Максин выступала в местных клубах, с Бобби Хэкеттом, Чарли Шейверсом, Эрлом Хайнсом, Бобом Уилбером. А в 1966 году она понемногу вернулась на сцену всерьёз.
Возвращалась она вместе с мужем. На джазовом фестивале в Манассасе в 1966 году Клифф Джексон аккомпанировал ей, и живая запись этого выступления сохранилась.
Публика увидела другую Максин. Ей было за пятьдесят, за плечами были восемь лет больничных смен и школьных собраний, а в руках иногда появлялись инструменты. Тромбонист Вик Дикенсон когда-то научил её играть на вентильном тромбоне, и теперь она не только пела, но и играла на нём и на флюгельгорне.
В 1969 году вышла её первая за одиннадцать лет студийная пластинка, «Close As Pages in a Book», с саксофонистом и кларнетистом Бобом Уилбером. Название можно перевести как «Близко, словно страницы в книге», и оно неожиданно точно подходило ко всей её жизни: две главы, музыка и больница, стояли совсем рядом. А в мае 1970 года от сердечного приступа умер Клифф Джексон. Им было отпущено двадцать лет брака.
Максин осталась в Бронксе. И продолжала петь.
«Тони» в шестьдесят восемь
В 1970-х она пела на джазовых фестивалях. В октябре 1975 года её фотографировали у микрофона в джаз-лаунже флоридского Диснейуорлда: седые волосы, синий жилет, широкая улыбка.
А в 1979 году случилось то, чего не бывало даже в годы её первой славы. Максин сыграла в бродвейском мюзикле «My Old Friends», «Мои старые друзья», и её номинировали на премию «Тони» как лучшую актрису второго плана в мюзикле. Ей было шестьдесят восемь. Статуэтку в тот год получила Карлин Глинн, но сама номинация для певицы, когда-то певшей в перерывах за сорок долларов в неделю, говорила о многом.
В 1980-х, когда большинство её ровесников давно отдыхали, Максин записывала пластинку за пластинкой. Пела с саксофонистом Скоттом Хэмилтоном, с пианистом Китом Ингемом, со шведскими джазменами. Её альбомы того времени выдвигались на «Грэмми». Биограф Сандра Берлингейм с нежностью назвала её тогда «свингующей юной леди семидесяти пяти лет».
О ней вспоминали и коллеги помоложе. Певица Пегги Ли не раз называла Максин Салливан среди тех, кто повлиял на неё сильнее всего. Историки джаза ставят её в ряд лучших вокалисток 1930-х и считают предшественницей Эллы Фицджеральд и Сары Воан.
Незадолго до смерти она успела поучаствовать в документальном фильме о себе, «Maxine Sullivan: Love to Be in Love».
Тихий голос
1 апреля 1987 года у Максин Салливан случился приступ. Через шесть дней, 7 апреля, она умерла в Нью-Йорке. Ей было семьдесят пять. Она пела почти до последнего: её последнее публичное выступление состоялось совсем незадолго до смерти.
В 1998 году её посмертно включили в Зал славы биг-бэндов и джаза. А в Бронксе участок улицы на углу Риттер-плейс и Проспект-авеню, рядом с домом, где она прожила больше сорока лет, назвали в её честь.
Мариетта Уильямс из сталелитейного Хомстеда так и не стала певицей больших залов и громких голосов. Её сила была в другом. Она пела тихо, и именно поэтому её слушали. И «Лох-Ломонд», от которого когда-то устала, публика просила у неё до самого конца, через полвека после той августовской записи 1937 года. Спела старинную шотландскую песню под свинг, получила за это славу и оказалась в самом центре спора о «кощунстве». А потом спокойно сменила микрофон на белый халат, вырастила детей, открыла в Бронксе общественный центр для соседей и вернулась на сцену, когда ей самой этого захотелось.
«Ты пойдёшь верхней дорогой, а я нижней». У Максин Салливан дорог в жизни оказалось несколько. И по каждой она прошла без лишнего шума.
