В самом начале испанской войны в консерваторию при барселонском театре Лисео пришла записываться школьница. Лет ей было двенадцать с небольшим. Записывалась она не на вокал.
На гитару.
Гитара у неё уже была. Играла девочка с десяти лет, дома, на слух, подбирая то, что пели взрослые: испанские песни, которые в её семье звучали не по праздникам, а просто так, между делом. Играла, по собственному признанию, «немного». Хотелось лучше.
Спустя полвека, в разговоре с журналом Scherzo, она объяснила это буднично: «В начале испанской войны, когда я училась в бачильерато, я пошла в консерваторию, чтобы научиться лучше играть на гитаре, потому что с десяти лет уже немного играла».
И дальше, про первый год учёбы: «Первый год я занималась у сеньора Тарраго».
Сеньор Тарраго — это Грасиано Тарраго, один из лучших испанских гитаристов своего поколения и педагог, через класс которого прошло полстраны музыкантов. Каталонская энциклопедия и справочники сходятся: первые три года в консерватории Лисео у этой ученицы записаны как гитара, класс Тарраго. Пение появилось в её расписании потом.
Звали школьницу Виктория де лос Анхелес Лопес Гарсия.
Комната при университете
Она родилась 1 ноября 1923 года в здании Барселонского университета. Не рядом с ним и не в квартале от него, а внутри: её отец, Бернардо Лопес, служил в университете бедéлем, то есть привратником и смотрителем, и семье полагалось жильё при входе. Мать, Виктория Гарсия, там же убирала.
В этом здании она прожила первые двадцать пять лет жизни.
Имя ей дали в честь Богоматери Побед, покровительницы городка в Саморе, откуда была родом мать. Отец был родом из Фуэнхиролы, с андалузского побережья. Дома звучали две Испании сразу, северная и южная, и обе они пелись.
Своё происхождение певица потом не прятала никогда. Наоборот, рассказывала о нём охотно, и в интервью, и в разговорах, и когда университет через полвека позовёт её обратно уже совсем в другом качестве.
Представить это жильё нетрудно. Каменный университетский двор, гулкая лестница, кафедры и аудитории за стеной, а в них с утра до вечера чужая взрослая жизнь: студенты, лекции, шаги. И девочка с гитарой, которая выходит во двор и поёт себе под нос то, что слышала дома от матери и отца. Не арии. Народные испанские песни, те, что поются без нот.
Первый свой концерт она дала в семь лет — в школе, где училась. Школа была необычная: в её программе музыке и танцу отводили место не «для общего развития», а всерьёз. Девочка спела два номера Шуберта в каталонском переводе и народную песню «Muntanyes regalades».
Потом началась война, и Барселона стала городом, где не хватало еды, где школы то работали, то нет, и где детей старались чем-нибудь занять. Отца с работы не уволили, комната при университете осталась. Осталась и гитара.
«Слишком рано, приходи года через три»
В консерватории её голос заметили быстро — быстрее, чем она сама успела об этом подумать.
Певица и педагог Мерсé Плантада услышала, как поёт ученица гитарного класса, и позвала её повокализировать. Девочка спела. Плантада послушала, подумала и сказала: рано. Голос ещё детский, ставить его сейчас нельзя, приходи, когда исполнится пятнадцать-шестнадцать.
Это был отказ, но отказ правильный, и он, похоже, спас голос.
Три года она продолжала ходить к Тарраго и учиться перебирать струны. Гитара, которая в других биографиях была бы милым фоном, здесь оказалась школой: гитарист слышит гармонию иначе, чем певец, он с первого дня отвечает за весь аккорд, а не за одну линию. Многие критики потом будут писать о её редкой музыкальности и о том, как точно она держит фразу. Учили этому не на вокале.
Класс Тарраго в Лисео вообще был местом урожайным. Оттуда вышла его собственная дочь Рената, одна из первых испанских гитаристок, которых знали за пределами страны. Оттуда же, из-за пюпитров с гитарными этюдами, вышел голос, который через пятнадцать лет будут слушать в Нью-Йорке и Байройте. Сам Тарраго, судя по тому, как об этом пишут испанские музыканты, свою ученицу-певицу и обнаружил — прямо в гитарном классе.
Война кончилась в 1939-м. И тогда, как она сама рассказывала, её отвели в консерваторию во второй раз — тайком: «Когда война кончилась, моя старшая сестра, без ведома родителей, снова отвела меня в Консерваторию».
Что было дальше, она описывала одной фразой: «Тогда там преподавала Долорес Фрау, которая пришла от меня в восторг и позвала директора».
Меццо-сопрано Долорс Фрау стала её педагогом по вокалу. Диплом Виктория получила в 1941 году, в восемнадцать лет.
Семьдесят пять песет за эфир
Диплом не кормил.
Девушку заметил инструментальный ансамбль Ars Musicae, который играл музыку Возрождения и раннего барокко. Компания там была серьёзная: через этот ансамбль в разные годы прошли музыканты, которыми потом будет гордиться вся Каталония.
Старинная музыка — школа суровая и совсем не оперная. Там нельзя спрятаться за громкость, там всё слышно: интонация, дыхание, слово. Певица, которая начинала с виуэлы, лютни и ренессансных песен, потом всю жизнь пела Пуччини так, будто держит в руках хрупкую вещь.
Когда учёба закончилась, участники Ars Musicae сделали для неё то, чего не сделало ни одно государство: уговорили несколько барселонских семей скинуться и назначить ей содержание. Две с половиной тысячи песет в месяц — на частных педагогов и на жизнь. Свою роль эти деньги сыграли тихо и целиком.
По сути это была стипендия, собранная вручную, из чужих кошельков, без единой бумажки от министерства. Испания сорок первого года ничего подобного не предлагала никому.
Подрабатывала она и сама. За выступление на «Радио Барселона» или на «Радио Асосьясьон» платили семьдесят пять песет.
20 декабря 1940 года на «Радио Барселона» шёл конкурс — из тех, где певцы выступают в прямом эфире, а слушатели решают. Семнадцатилетняя участница спела две арии Пуччини: «Sì, mi chiamano Mimì» из «Богемы» и «Un bel dì vedremo» из «Мадам Баттерфляй».
Она выиграла. Призом было не денежное вознаграждение, а спектакль: ей дали спеть Мими в «Богеме» на барселонской сцене.
Ей было семнадцать, и Мими в «Богеме» — партия, с которой обычно не начинают. Пуччини писал умирающую от чахотки швею так, что голос должен быть одновременно лёгким и полным; половина взрослых сопрано подходит к этой роли годами.
Она спела её, вернулась домой в комнату при университете и продолжила учиться.
Так девочка, пришедшая учиться играть на гитаре, впервые вышла в оперном костюме.
Вечер в Палау
Официальным дебютом она сама считала другое.
19 мая 1944 года, в Дворце каталонской музыки, состоялся её первый большой сольный вечер. Аккомпанировали ей музыканты Ars Musicae, квартет «Иберико» и пианист Пере Вальрибера. В программе в тот вечер впервые прозвучала песня Фредерика Момпоу «Damunt de tu només les flors».
Рецензия на следующий день отметила у двадцатилетней певицы «врождённое понимание музыки». Формулировка оказалась пророческой: именно это будут писать о ней сорок лет подряд, на всех языках.
Через два дня она повторила ту же программу в фойе Лисео.
А 13 января 1945 года вышла на сцену самого Лисео — в «Свадьбе Фигаро», в партии графини Альмавивы. В театральной книге записей её имя стоит скромно: «V. Ángeles López».
Про тот вечер она потом говорила без всякой позы: «Всё представление было как сон. Я была спокойна, потому что знала: публика, которая сидит передо мной, меня любит. Эта мысль помогала мне всю карьеру».
За следующий сезон в Лисео она спела Манон, Маргариту в «Фаусте» и ту самую Мими — уже по-настоящему.
«Испанка? Вы не выиграете»
В 1947 году она поехала в Женеву, на международный конкурс вокалистов.
Историю про регистрацию она потом рассказывала сама, и рассказывала с удовольствием. Служащий за стойкой спросил, откуда она. Она ответила: из Испании. Служащий, по её словам, отозвался: «Испанка? Ну, вы не выиграете».
Она выиграла первую премию. И, как сама признавалась, первым человеком, к которому она пошла после объявления результатов, был тот самый служащий. И сказала ему, по её собственному пересказу: «Маленькая испанка выиграла, и это я».
На том же конкурсе выступала её подруга, пианистка Алисия де Ларроча. Ларроча вылетела в первом туре. Дружба их от этого не пострадала: через двадцать с лишним лет они вместе выйдут на сцену в Лондоне и будут играть испанские песни на весь мир.
После Женевы всё пошло быстро, почти неприлично быстро.
1948-й — Лондон, «Короткая жизнь» Мануэля де Фальи с оркестром Би-би-си. 1949-й — Парижская опера, Маргарита в «Фаусте». 1950-й — «Ла Скала», Зальцбургский фестиваль и Ковент-Гарден, где она пела Мими.
15 октября 1950 года она впервые вышла на сцену Карнеги-холла. В программке её объявили «новой сопрано Метрополитен» — авансом, потому что до дебюта в Метрополитен оставалось ещё пять месяцев. Ей было двадцать шесть.
В марте 1951-го она спела в Метрополитен-опере Маргариту. И осталась там на десять лет, до 1961 года.
В 1952-м её услышал Буэнос-Айрес: в театре «Колон» она вышла Чо-Чо-сан в «Мадам Баттерфляй» и мгновенно стала там своей — возвращалась в Аргентину почти тридцать лет подряд. В 1957-м пела в Венской опере. Дальше — Япония, Австралия, Южная Африка, Россия и вся Европа; в те годы певица такого уровня жила в чемоданах и в поездах.
Антидива
В мире, где примадонна — это профессия и характер, она была устроена иначе.
Ни скандалов, ни капризов, ни войн за афишу. Её называли антидивой, и это не было комплиментом из вежливости: коллеги действительно замечали, что она никогда не тянет одеяло на себя и всегда подчиняет эффект партитуре.
В Барселоне до сих пор пересказывают историю про Рождество в Метрополитен. У Ренаты Тебальди умерла мать, и итальянка срочно улетела домой. Директор театра Рудольф Бинг попросил Викторию заменить её в «Травиате». Она согласилась. Благодарный Бинг, как рассказывают, выписал в Нью-Йорк Венский хор мальчиков, чтобы те спели ей рождественские песни прямо в театре. Зал аплодировал стоя.
Голос у неё был лирическое сопрано — сама она уточняла, что лирико-спинто. Критики соглашались в одном: такого тембра во второй половине века не было почти ни у кого. Без тембровой роскоши Тебальди и без драматической мощи Каллас, но каким-то образом с тем и с другим сразу.
В 1961 году её позвали в Байройт. Выбрал её лично Виланд Вагнер, внук композитора, на партию Елизаветы в «Тангейзере». Испанская певица в вагнеровской цитадели была событием само по себе; Виланд остался так доволен, что позвал её и на следующий год.
В ноябре того же 1961 года она участвовала в премьере «Атлантиды» Мануэля де Фальи — кантаты, которую композитор не успел дописать и которую закончил его ученик Эрнесто Альфтер. За пультом стоял Эдуард Тольдра.
Всего за карьеру она спела больше тридцати пяти оперных партий. Мими, Чо-Чо-сан, Кармен, Манон, Розина, Дездемона, Виолетта, Недда, донна Анна, Мелизанда.
Отдельная история — её Кармен. В конце пятидесятых она записала оперу целиком с Томасом Бичемом за пультом и Николаем Геддой в партии Хосе; испанских певиц, записавших «Кармен» полностью, до неё почти не было. Партия лежала в её голосе удобно, хотя всю жизнь она оставалась сопрано и пела сопрановые роли.
Много и счастливо она записывалась с Юсси Бьёрлингом: «Богема», «Паяцы», «Мадам Баттерфляй». Шведского тенора она ставила выше всех. В книге, которую о ней написал Питер Робертс, есть её фраза о нём: «Несмотря на все технические достижения, ни одна запись Юсси Бьёрлинга не передаёт подлинного звучания его голоса. Голос был куда, куда красивее, чем можно услышать на оставшихся записях».
Гитара возвращается
А теперь про то, ради чего она вообще пришла в консерваторию.
Гитару она не бросила никогда. В ранних записях испанских песен ей аккомпанировал Грасиано Тарраго — тот самый учитель из её первого года, — а позже его дочь, гитаристка Рената Тарраго. Пластинка «Canciones populares españolas», где рядом с её именем стоит «в сопровождении гитары Ренаты Тарраго», до сих пор считается эталонной.
С конца шестидесятых она всё больше уходила из оперы в камерный концерт. Немецкий лид, французская мелодия, каталонская и испанская песня — в одной программе, в один вечер. Немцы удивлялись тому, как испанка поёт Шуберта и Шумана; она отвечала, что именно в лиде оттачиваются музыкальность, фразировка, поэзия, литература и, в конечном счёте, культура.
Её партнёрами были Джеральд Мур и Джеффри Парсонс, на сцене рядом стояли Элизабет Шварцкопф и Дитрих Фишер-Дискау.
Но самое трогательное в её концертах случалось не в программе, а после неё.
На бис она просила гитару. И пела испанские песни, аккомпанируя себе сама — так, как в детстве во дворе. В гранадской Альгамбре, в Дворике миртов, слушатели плакали, когда в конце вечера она брала инструмент и начинала «Adiós Granada». В Мехико в 1988 году она сделала то же самое, взяв на бис гитару у маэстро Роберто Лимона.
Между школьницей, которая записывалась в гитарный класс, и всемирно известной певицей, которая просит гитару на бис, — одна и та же женщина и один и тот же жест.
Последние выходы
В 1980 году она спела свою последнюю оперу: Мелизанду в «Пеллеасе и Мелизанде» Дебюсси, в мадридском Театре сарсуэлы, под управлением Антони Рос-Марбà. После этого остались только концерты.
В 1994 году Франция сделала её кавалером ордена Почётного легиона.
Молодым певцам она советовала вещь, которую в её профессии слышишь нечасто: большое смирение и никакого чрезмерного честолюбия. Совет звучал бы дежурно, если бы его давал кто-то другой.
В 1987 году Барселонский университет присвоил ей звание почётного доктора. Девочка из комнаты при входе вернулась в то же здание в мантии. Она говорила потом, что это было как сказка и что тот день стал одним из самых сильных в её жизни.
Летом 1992-го, на закрытии барселонской Олимпиады, ей было шестьдесят восемь. Перед тем как погас олимпийский огонь, она спела каталонскую «El cant dels ocells» — «Песню птиц», ту самую, которую весь мир знает по виолончели Пабло Казальса. Аккомпанировал виолончелист Льюис Кларет. Стадион в восемьдесят тысяч человек слушал молча.
Последний публичный концерт она дала 28 декабря 1997 года в Национальном театре Каталонии, с пианистом Альбертом Гиноваром. Ей было семьдесят четыре.
А потом жизнь, которая всегда била её отдельно от сцены, ударила в последний раз: в 1998 году умер её старший сын Хуан Энрике, ему было тридцать пять. Младший, Алехандро, родился с синдромом Дауна, и мать занималась им всю жизнь. После смерти старшего она ушла из публичной жизни почти совсем.
В самом начале двухтысячных она всё же вернулась в студию — вместе с Алисией де Ларрочей записывала песни Эдуарда Тольдры, понемногу, когда получалось. Последней вещью, которую они успели записать, оказалась «Cançó de comiat», «Песня прощания».
31 декабря 2004 года её положили в больницу с бронхитом. 15 января 2005 года Виктория де лос Анхелес умерла в Барселоне. Ей был восемьдесят один год. Похоронили её на кладбище Монжуик, в её городе.
В 2007 году журнал BBC Music Magazine составил список двадцати лучших сопрано в истории звукозаписи. Она заняла третье место — после Марии Каллас и Джоан Сазерленд.
А начиналось всё с того, что девочке из привратницкой захотелось получше играть на гитаре.
