Детскую ей оклеили не обоями, а лекциями по высшей математике 📜, отец-генерал был против «учёных женщин», а в университеты девушек не пускали вовсе 😞 Чтобы уехать учиться, в восемнадцать она вышла замуж фиктивно: Софья Ковалевская

На чердаке помещичьего дома в Палибине годами копилась ненужная бумага. Старые газеты, хлам, какие-то пожелтевшие листы. Никто не думал, что одна из этих пачек решит судьбу младшей дочери хозяина.

Дочь звали Соня. Через три десятка лет весь учёный мир будет знать её как Софью Ковалевскую, первую в Северной Европе женщину-профессора математики. А тогда ей было лет одиннадцать, и её детскую как раз собирались оклеить.

Дом за пятьсот вёрст от столицы

Софья Васильевна Корвин-Круковская родилась 3 января 1850 года по старому стилю (15 января по новому) в Москве. Отец, Василий Васильевич Корвин-Круковский, был генерал-лейтенантом артиллерии. Мать, Елизавета Фёдоровна, происходила из семьи Шуберт, и в этой семье точные науки были делом привычным: прадед Сони был астрономом, дед по матери, Фёдор Фёдорович Шуберт, математиком и геодезистом.

В 1858 году отец вышел в отставку, и семья перебралась в имение Палибино Витебской губернии. Сегодня это Псковская область. Глушь была настоящая: до Петербурга, по словам самой Ковалевской, пятьсот вёрст.

Детей воспитывали строго. Над Соней неотлучно стояла английская гувернантка, Маргарита Францевна Смит. Уроки давал домашний учитель Иосиф Игнатьевич Малевич. Старшая сестра Анна, Анюта, была на шесть лет старше и жила своей жизнью, книгами и мечтами о литературе.

А ещё у Сони был дядя.

Асимптоты и квадратура круга

Пётр Васильевич Корвин-Круковский, брат отца, жил в своём селе Рыжаково, в двадцати верстах от Палибина. Хозяйство он давно передал сыну и приезжал к родне погостить, часто на целые месяцы.

Ему было уже около шестидесяти. Образование он получил домашнее, зато читал всё подряд: романы, исторические очерки, учёные трактаты. Любимым его местом в палибинском доме была угловая комната, которую называли башней. Там стояла библиотека.

Вот там, в башне, у девочки и старика завязалась дружба, которую Ковалевская потом назвала «почти товарищеской». Дядя учил её играть в шахматы, рассказывал сказки. А увлёкшись, забывал, что перед ним ребёнок, и пересказывал всё, что прочёл за долгую жизнь.

«Дядя говорил о квадратуре круга, об асимптотах — прямых линиях, к которым кривая постоянно приближается, никогда их не достигая, и о многих других, совершенно не понятных для меня вещах, которые, тем не менее, представлялись мне чем-то таинственным и в то же время особенно привлекательным», — вспоминала Ковалевская в «Автобиографическом рассказе», написанном за год до смерти.

Кривая, которая всё ближе и ближе к прямой и никогда её не коснётся. Одиннадцатилетняя девочка унесла эту картинку с собой и долго не могла выбросить из головы.

Обоев не хватило

Перед переездом семьи дом в Палибине отделывали заново. Обои выписали из Петербурга, но не рассчитали: на одну комнату не хватило.

Сначала собирались дозаказать. Потом, как это бывает в деревне, стали откладывать. Отделка всего дома тем временем закончилась, и решили, что гонять человека за пятьсот вёрст ради одного куска обоев глупо. Все комнаты в порядке, а детская пусть обойдётся. Её можно просто оклеить бумагой, благо на чердаке этой бумаги полно.

С чердака и принесли пачки. В одной куче со старыми газетами там лежали литографированные записи лекций по дифференциальному и интегральному исчислению академика Михаила Остроградского. Их когда-то слушал сам Василий Васильевич, ещё совсем молоденьким офицером. Бумаги много лет валялись без дела.

Вот этими листами и оклеили стены детской.

Девочка однажды заметила, что на стенах написаны слова, которые она уже слышала от дяди. Бесконечность. Предел. Она стала всматриваться.

«Меня забавляло разглядывать эти пожелтевшие от времени листы, все испещрённые какими-то иероглифами, смысл которых совершенно ускользал от меня, но которые, я это чувствовала, должны были означать что-нибудь очень умное и интересное, — я, бывало, по целым часам стояла перед стеною и все перечитывала там написанное», — писала она.

Понимать она ничего не понимала и сама в этом честно признавалась. Но многие места выучила наизусть, а некоторые формулы просто своим видом врезались в память. Особенно один лист. Он попал на самое видное место стены, и в нём объяснялись бесконечно малые величины и предел.

Через несколько лет эта стена ещё напомнит о себе.

Алгебра под подушкой

Систематически математике Соню учил Малевич. Арифметика её поначалу не увлекала, а вот рассуждения о бесконечности занимали очень. Потом учитель дошёл до геометрии и алгебры, и тут девочку словно подменили. По собственному признанию Ковалевской, она почувствовала к математике такое влечение, что стала забрасывать все остальные предметы.

Отец это заметил. И принял меры.

«Увидя во мне такое направление, отец мой, имевший вообще сильное предубеждение против учёных женщин, решил, что надо прекратить мои уроки математики у Малевича», — писала Ковалевская.

Для дворянской семьи тех лет в этом не было ничего необычного. Барышню готовили к выгодному замужеству, а не к науке, и генерал собирался поступить с дочерьми именно так.

Уроки прекратились. Но девочка успела выпросить у Иосифа Игнатьевича одну книгу, «Курс алгебры» Бурдона. Весь день за ней следила гувернантка, так что пришлось хитрить.

«Идя спать, я клала книгу под подушку и затем, когда все засыпали, я, при тусклом свете лампады или ночника, зачитывалась по целым ночам», — вспоминала она.

Представьте себе: большой тихий дом, спят слуги, спит строгая англичанка, спит генерал. А в детской, у стен с лекциями Остроградского, девочка при огоньке лампады решает алгебраические задачи. Сама, без учителя.

Она и не надеялась когда-нибудь учиться всерьёз. Думала, что застрянет на Бурдоне надолго. Помог случай.

Что такое синус?

По соседству с Палибином было имение профессора Николая Петровича Тыртова. Он преподавал физику в Петербурге и написал элементарный учебник по своему предмету. Однажды он привёз этот учебник в подарок Круковским.

Соня взялась за книгу. И почти сразу застряла: в разделе об оптике пошли синусы, косинусы, тангенсы.

Что такое синус? Девочка пошла к Малевичу. Но тригонометрия в его программу не входила, и учитель честно ответил, что не знает.

Спросить было больше некого. Тогда Соня стала разбираться сама, по тем формулам, что были в книге. И вот тут случилось то, что потом поразило взрослых математиков. Не зная ничего о тригонометрии, она пошла ровно тем путём, каким эта наука когда-то развивалась исторически. Вместо синуса она взяла хорду.

Для очень маленьких углов хорда и синус почти совпадают. А у Тыртова во всех формулах стояли именно бесконечно малые углы. Так что с её собственным определением формулы сошлись идеально. «На этом я и успокоилась», — коротко пишет Ковалевская.

Прошло какое-то время, и у Сони с Тыртовым зашёл разговор о его книге. Профессор сперва не поверил, что девочка вообще могла её понять. Соня сказала, что прочитала с большим интересом.

— Ну, вот и хвастаетесь, — ответил Тыртов.

Тогда она рассказала, как сама дошла до объяснения тригонометрических формул. И профессор, по словам Ковалевской, «совсем переменил тон».

Он тут же отправился к её отцу и горячо стал убеждать его, что дочь надо учить самым серьёзным образом. И сравнил её с Паскалем. Того самого француза, по известному преданию, отец тоже в детстве не пускал к математике, а мальчик сам добрался до начал геометрии.

Генерал колебался. Но всё-таки уступил.

«Как будто знали это наперёд»

Учителем взяли Александра Николаевича Страннолюбского, известного петербургского педагога. Уроки шли в Петербурге, куда семья приехала на зиму. За одну зиму Соня прошла с ним аналитическую геометрию, дифференциальное и интегральное исчисления.

Тут и напомнила о себе стена в детской. Страннолюбский начал объяснять ей бесконечно малые величины и предел, те самые понятия, что были на главном листе палибинских «обоев». И удивился, как быстро ученица всё схватывает.

— Вы так поняли, как будто знали это наперёд, — сказал он.

«И действительно, с формальной стороны многое из этого было мне уже давно знакомо», — добавляет Ковалевская.

Казалось бы, всё сложилось. Отец сдался, учитель хвалит, способности очевидны. Но дальше дорога упиралась в стену уже совсем другую, не бумажную.

Паспорт только с разрешения отца

В России того времени женщин в университеты не принимали. Высшие женские курсы появятся только в 1869 году. Учиться всерьёз можно было лишь за границей, в Германии или Швейцарии.

Но и туда просто так не уехать. Заграничный паспорт незамужней девушке выдавали только с разрешения родителей. Замужней — с разрешения мужа. А генерал Корвин-Круковский отпускать дочерей за границу учиться не собирался.

Сёстры думали об одном и том же. Анюта хотела свободы и литературы, Соня хотела математики. И выход они видели тот, что искали тогда многие девушки: фиктивный брак. Найти порядочного молодого человека, который обвенчается с одной из них на бумаге, увезёт за границу и оставит в покое.

Первая попытка провалилась. Анна, как рассказывала потом со слов Ковалевской её подруга, шведская писательница Анна Шарлотта Леффлер, пришла вместе с подругой к одному профессору и прямо спросила, не желает ли он «доставить им свободу» фиктивным браком с одной из них. Тот ответил серьёзно и холодно: никакого желания у него нет. Девушки встали и ушли, ничуть не обидевшись. Пятнадцать лет спустя Ковалевская встретила этого человека в петербургском обществе, и оба со смехом вспоминали ту историю.

Вторым кандидатом стал Владимир Онуфриевич Ковалевский. Молодой, энергичный, талантливый, он и сам собирался ехать за границу заниматься наукой. Анюта изложила ему план. И получила ответ, которого никто не ждал.

Помочь он был готов. Только жениться хотел не на Анне, а на Соне.

Записка на туалетном столике

Для сестёр это был удар. Как уговорить отца выдать замуж младшую, почти девочку, когда старшая ещё не замужем? Предложение Ковалевского, как и следовало ожидать, было отвергнуто сразу и бесповоротно. В доме начались сборы: семья возвращалась в Палибино.

Вернуться в деревню для сестёр значило распрощаться со всеми надеждами. И тогда Соня, тихая, застенчивая, решилась на то, чего от неё не ждал никто.

В Петербурге у Круковских готовились к званому семейному обеду. Мать уехала за цветами для стола и новыми нотами. Отец был в клубе. Гувернантка с горничной расставляли в гостиной растения. Сёстры сидели одни в своей комнате, на стульях были разложены новые платья к обеду.

Одни девушки из дома не выходили никогда, только со слугой или гувернанткой. Но в этот раз все были заняты. Анюта помогла сестре надеть пальто и шляпу, свела её вниз по лестнице и дождалась, пока та выскользнет за дверь.

Смеркалось, зажигали первые газовые фонари. Соня шла по пустым широким улицам, опустив вуаль, одна, впервые в жизни. Поднялась по трём тёмным лестницам неказистого дома на боковой улице и трижды постучала. Дверь открылась сразу: её ждали. В студенческой комнате книги лежали на всех стульях и столах, свободным оставался только старый диван.

Родители вернулись перед самым приездом гостей и едва успели переодеться. Отсутствие младшей дочери заметили, лишь когда все пошли к столу.

— Где же Соня? — спросили отец и мать у бледной Анюты.

— Она вышла из дому, — тихо ответила Анна.

— Вышла? Что это значит? С кем?

— Одна. На её туалете лежит записка.

Слуге велели принести записку. Гости сели за стол в мёртвой тишине. В записке было всего две строчки:

«Папа, прости меня, я у Владимира. Прошу тебя не противиться больше моему браку с ним».

Генерал молча прочитал, встал из-за стола и, пробормотав соседям несколько слов извинения, вышел.

Минут через десять Соня и Владимир услышали на лестнице быстрые, сердитые шаги. Дверь была не заперта. Генерал вошёл без стука и подошёл к дрожащей дочери.

К концу обеда в столовую вошли трое: отец, дочь и Владимир Ковалевский.

— Позвольте мне представить вам жениха моей дочери Сони, — сказал генерал взволнованным голосом.

Этот рассказ Анна Шарлотта Леффлер записала за самой Ковалевской и уточнила, что та передавала его «почти в этих выражениях». Удар, замечает Леффлер, пришёлся точно: сцену с беглой дочерью генералу пришлось пережить при всех близких и дальних родственниках. Родители простили её. Осенью 1868 года в Палибине сыграли свадьбу. Невесте было восемнадцать.

Подруги называли её тогда «воробышком». Маленькая, худенькая, с коротко остриженными вьющимися волосами, на вид она казалась гораздо моложе своих лет.

«Смотри, вот девушка, что так прилежно ходит в школу»

Полгода молодые прожили в Петербурге. Весной 1869 года они уехали в Гейдельберг.

Зачислить женщину в студенты университет не мог. Но Софье разрешили слушать лекции неофициально, с согласия каждого профессора отдельно. Она училась у математика Лео Кёнигсбергера, у физика Густава Кирхгофа, слушала Германа Гельмгольца. Английская писательница Джордж Элиот, у которой Ковалевские побывали в гостях осенью того же года, записала в дневнике, что юная русская изучает в Гейдельберге математику «по особому разрешению».

Слава о необычной студентке быстро разошлась по маленькому городу. Подруга Ковалевской вспоминала, как однажды на улице бедно одетая женщина с ребёнком на руках остановилась и громко сказала малышу: «Смотри, смотри, вот девушка, что так прилежно ходит в школу».

А сама «девушка» входила в университет, не поднимая глаз, и заговаривала с однокурсниками, только когда без этого было никак.

Кёнигсбергер посоветовал ей ехать к своему учителю, в Берлин. Осенью 1870 года Софья отправилась туда.

Шляпа, как у старой тётушки

В Берлине её ждало разочарование. «Столица Пруссии оказалась… отсталою», — сухо пишет Ковалевская. Несмотря на все просьбы, разрешения посещать университет она не получила.

Тогда она решилась на отчаянный шаг: пошла прямо на квартиру к профессору Карлу Вейерштрассу. Его называли отцом современного математического анализа.

Вейерштрасс разглядывал незнакомую просительницу с недоверием. Одета она была, как всегда, скромно. Да ещё и надела ради визита шляпу, почти целиком скрывавшую лицо, так что её легко было принять за чью-то пожилую тётушку. Так профессор сам потом рассказывал Леффлер.

Чтобы отделаться, он дал ей несколько задач, которые готовил для самых сильных своих студентов. Был уверен, что больше её не увидит, и просто о ней забыл.

Через неделю она вернулась и сказала, что решила всё.

Вейерштрасс не поверил. Усадил её рядом и начал проверять пункт за пунктом. Задачи были решены все, и решены на редкость ясно и строго. Разгорячившись, гостья сняла шляпу, короткие кудри упали на лоб, щёки покраснели от его похвал. Только тут профессор разглядел, что перед ним совсем молодая женщина.

С этого дня он стал её учителем и другом на всю жизнь. Четыре года Вейерштрасс занимался с ней частным образом. Раз в неделю он приходил к ней, каждое воскресенье вечером она приходила к нему. На Рождество его семья устроила ёлку специально для неё и её подруги.

Доктор философии в двадцать четыре

За годы в Берлине Ковалевская написала не одну научную работу, как требовалось для докторской степени, а сразу три. Первая, о дифференциальных уравнениях в частных производных, вошла в учебники как теорема Коши — Ковалевской. Вторая касалась абелевых интегралов, третья формы колец Сатурна.

Раз Берлинский университет был для неё закрыт, работы отправили в Гёттинген. В 1874 году Гёттингенский университет присудил ей степень доктора философии с высшей похвалой, «summa cum laude». И, вопреки своим же правилам, освободил от экзамена и публичной защиты. Ей было двадцать четыре года.

Первую работу напечатал журнал Крелля, который тогда считался самым серьёзным математическим изданием Германии. Когда-то там публиковались Абель и Якоби.

Арифметика для младших классов

В 1874 году Ковалевская вернулась в Россию с немецким дипломом и рекомендациями Вейерштрасса. И выяснилось, что дома доктору философии делать нечего. Женщину к университетской кафедре не подпускали. Самое большее, что ей могли предложить, это вести арифметику в младших классах женской гимназии.

В 1878 году у неё родилась дочь, тоже Софья. Годы шли, а места всё не было.

Помог снова круг Вейерштрасса. Его ученик, шведский математик Гёста Миттаг-Леффлер, брат той самой писательницы Анны Шарлотты, добился для неё приглашения в молодую Стокгольмскую высшую школу. В начале 1884 года Ковалевская начала читать там лекции по-немецки. А в июне того же года её назначили профессором на пять лет, с условием, что со второго года она будет читать по-шведски. Шведский она выучила.

Стена в детской

В 1888 году Парижская академия наук присудила ей премию Бордена за работу о вращении твёрдого тела вокруг неподвижной точки. Работа так впечатлила жюри, что премию увеличили с трёх тысяч франков до пяти. В 1889 году Стокгольм сделал её пожизненным профессором. В том же году Петербургская академия наук по инициативе Пафнутия Чебышёва избрала её членом-корреспондентом. Ради этого пришлось менять устав: женщин туда прежде не избирали.

Кафедры в родной стране она так и не получила. Но Академия её признала.

А когда за год до смерти Ковалевская села писать о том, откуда у неё взялась любовь к математике, она начала не с Вейерштрасса и не с Парижа. Она начала с дяди, который рассказывал о кривых, никогда не достигающих прямой. И с детской в Палибине, где на самом видном месте стены висел лист про бесконечно малые величины и предел.

Обоев тогда просто не хватило на одну комнату.