Утром Арина Власовна Тетерина открыла дверь и, как всегда, не смогла выйти на крыльцо.
Поперёк порога, свернувшись калачиком, спал бычок. Рыже-белый, гладкий, с круглыми мохнатыми ушами и мокрым розовым носом. Лежал он так, как лежат собаки: подогнул под себя ноги, уткнул морду в бок и прикрыл нос кончиком хвоста. Только собака занимает полкрыльца, а Тузик занимал всё крыльцо целиком, и ещё оставалось на ступеньки.
— Тузик, — сказала Арина Власовна в щёлку. — Подвинься. Мне корову доить.
Тузик открыл один глаз. Вздохнул. Подвинулся сантиметров на пять.
Рядом с ним, привалившись к рыжему боку, дремали две собаки. Старая Найда, серая, лохматая, с белой грудью и рваным ухом, и молодой Бублик, чёрный, вертлявый, с хвостом бубликом, за который он и получил имя. Найда даже головы не подняла. Бублик постучал хвостом по доскам: мол, доброе утро, хозяйка, а выходить ты всё равно будешь через окно.
Арина Власовна вылезла через окно. Не первый раз.
Ей было шестьдесят шесть. Тридцать восемь лет она отработала дояркой на ферме за рекой и вышла на пенсию с руками, которые до сих пор, если задуматься, делали в воздухе движения, будто держат вымя. Хозяйство у неё осталось небольшое: корова Зорька, четырнадцать овец, три козы, куры и две пастушьи собаки, без которых овец не удержишь. Пастбище начиналось сразу за огородом и тянулось до самой реки, до ивняка и старого оврага, и собаки гоняли отару туда и обратно лучше любого пастуха.
Тузика в этом списке поначалу не было. Тузик в хозяйстве появился сам, в конце марта, и не по плану.
Зорька тогда телилась первый раз. Ночь выдалась холодная, ветреная, с мокрым снегом, и Арина Власовна просидела в хлеву до трёх часов при фонаре. Бычок родился мелкий, длинноногий, мокрый и тихий. Зорька обнюхала его, фыркнула и отвернулась к стене. Арина Власовна подвинула малыша ей под морду. Зорька переступила и отпихнула его копытом. Ещё раз подвинула. Ещё раз отпихнула, уже сердито.
— Ну и мать, — сказала тогда Арина Власовна. — Ну и молодёжь пошла.
Такое бывает с первотёлками, она это знала лучше многих. За тридцать восемь лет на ферме она видела всякое и знала, что уговаривать корову бесполезно. Если не приняла сразу, значит, растить придётся самой.
Бычок лежал на соломе и дрожал так, что солома шуршала. Ножки разъезжались, голову он держать не мог. Арина Власовна завернула его в старое пальто, взяла на руки, хотя весил он уже прилично, и понесла через двор к дому.
Донести не донесла. Посреди двора стояла собачья будка.
Будку эту строил ещё покойный муж, в те годы, когда собак у них было три. Получилась она не будкой, а маленьким сараем: с двускатной крышей, с толстыми стенами, с соломой на полу, такая, что внутрь, пригнувшись, мог залезть взрослый человек. Найда как раз месяц назад отлучила последних щенков, раздала их по соседям и ходила по двору грустная, с пустыми глазами.
Когда Арина Власовна остановилась у будки перевести дух, Найда вылезла, обнюхала свёрток, лизнула мокрый лоб и вдруг аккуратно взяла пальто зубами за край и потянула к себе.
— Ты чего? — растерялась хозяйка.
Найда тянула. Бублик, тогда ещё подросток, прыгал вокруг и повизгивал.
Арина Власовна посмотрела на собаку, на будку, на тёплую солому внутри. Подумала, что до утра всё равно надо где-то греть. И положила бычка в будку.
Найда тут же легла рядом, обвилась вокруг него всем телом, как вокруг щенка, и принялась вылизывать ему уши. Бублик подумал и лёг с другой стороны. Через полчаса бычок перестал дрожать. Через час он спал, уткнувшись носом в серую собачью шерсть.
Утром Арина Власовна пришла с бутылкой. Обычной, полуторалитровой, с надетой на горлышко резиновой соской. Бычок присосался так, что чуть не вырвал бутылку из рук, выпил всё молозиво до капли и требовательно ткнулся лбом ей в колени: ещё.
— Ах ты, Тузик, — засмеялась она. — Ах ты, обжора.
Слово вырвалось само. Тузиком звали собаку, которая жила у них лет тридцать назад, и почему вспомнилось именно это имя, Арина Власовна потом объяснить не могла. Но бычок поднял голову на голос, и вопрос решился. Тузик так Тузик.
Отнести его в хлев к матери она пыталась ещё трижды. Зорька каждый раз отворачивалась. А Тузик каждый раз, едва научившись стоять, выбирался из хлева, ковылял через двор на разъезжающихся ногах и залезал обратно в будку, к Найде.
Так он и вырос. С бутылкой, с соской и с двумя собаками.
К маю он перестал помещаться на руках, к июню научился бегать, и тут стало ясно, что учили его не коровы.
Он бегал, как собаки. Не трусил по-телячьи, вскидывая зад, а носился кругами по двору, низко опустив голову, и резко разворачивался на всём ходу, разбрасывая копытами песок. Найда бросала палку, Бублик срывался за ней, и рядом, топоча, мчался Тузик. Палку он, конечно, не поднимал, рот не тот. Зато научился подталкивать её носом и катить обратно, к ногам хозяйки, а потом стоял и смотрел так, что отказать было нельзя.
Он встречал у калитки. Собаки слышали шаги ещё от колодца, вскакивали и неслись к забору, и Тузик вместе с ними. Он прижимался мордой к штакетнику, тянул шею и пытался лаять. Получалось у него не очень. Короткое, отрывистое, сердитое «Мбу! Мбу! Мбу!», будто кто-то быстро дует в пустую бочку.
— Ты гляди, гавкает, — изумилась соседка через дорогу, когда услышала это первый раз. — Арина, у тебя бык гавкает.
— Не бык, а бычок, — поправила Арина Власовна. — И не гавкает, а охраняет.
Он ел из собачьей миски, если успевал. Он спал в будке, пока влезал, а потом, когда в июле перестал проходить в дверь и однажды застрял в проёме по самые лопатки, переселился на крыльцо, к порогу. Собаки переселились туда же, из солидарности. Будка опустела, и в ней с тех пор неслись куры.
И он ходил за хозяйкой в магазин. Как собаки, по пятам. Арина Власовна шла по улице с сумкой, за ней бежали Найда и Бублик, а за собаками, топоча, рысил рыже-белый бычок. У сельмага собаки ложились у крыльца ждать. Тузик ложился с ними. В ряд, мордой к двери.
Продавщица первый раз чуть не уронила весы.
— Власовна, — сказала она шёпотом, глядя в окно. — У тебя там корова у крыльца лежит.
— Это Тузик, — ответила Арина Власовна. — Он меня ждёт. Мне хлеба, кефир и пачку соли.
Пока он был маленький, все умилялись. Соседи подходили посмотреть, дачники фотографировали, мальчишки с велосипедами кричали ему «Тузик, апорт!» и кидали шишки. Тузик мчался за шишками, не находил их в траве и возвращался довольный, с репьями в ушах.
Потом он вырос.
Бычки растут быстро, и Тузик рос, как на дрожжах. К первым заморозкам он весил уже килограммов двести, к следующему лету за триста, а ко второй осени, по прикидкам Арины Власовны, тянул без малого на полтонны. Рогов у него так и не выросло, порода в отца, комолая, и голова оставалась круглой, лобастой, с теми же мохнатыми ушами. Нос был всё такой же мокрый и розовый. А в голове, судя по всему, ничего не изменилось вовсе. Он по-прежнему считал себя щенком.
Вот тут соседям стало не до смеха.
Одно дело, когда к тебе через двор бежит, повиливая хвостом, рыжий телёнок ростом с собаку. И совсем другое, когда навстречу, радостно мыча «Мбу! Мбу!» и вскидывая копытами дёрн, несутся полтонны щенка. Почтальонша, которая два года подряд привозила Арине Власовне пенсию, однажды увидела это из-за поворота, бросила велосипед прямо в канаве и залезла на поленницу у соседского забора. Тузик добежал, остановился, обнюхал велосипед, а потом сел рядом с поленницей. Именно сел, по-собачьи, на зад, и стал смотреть вверх, ждать, когда новая знакомая спустится поиграть.
— Арина Власовна! — кричала почтальонша с поленницы. — Заберите своего! Он меня съест!
— Он сена-то не всякое ест, — отвечала Арина Власовна, спеша по улице с хворостиной. — Тузик! Ко мне!
Тузик тут же вскакивал и бежал к ней. Это он умел лучше всего. На «ко мне» он бежал всегда, с любого конца пастбища, и останавливался в полуметре, тяжело отдуваясь и глядя преданными глазами.
Встречать у калитки он тоже не перестал. Теперь, правда, калитку приходилось подпирать изнутри, потому что, когда Тузик в порыве чувств приваливался к ней плечом, она выгибалась, как парус. Соседский мужик, который зашёл как-то занять у Арины Власовны лопату, получил такое приветствие, что лопату потом искали в крапиве. А сам мужик стоял, прижатый мокрым розовым носом к забору, и боялся пошевелиться.
— Он целоваться лезет, — объясняла Арина Власовна, оттягивая Тузика за ухо. — Он так любит.
— Пусть он любит кого-нибудь другого, — сипло сказал мужик.
Тогда-то соседи и попросили про колокольчик.
— Ты хоть повесь на него что-нибудь, — сказала соседка через дорогу. — Звенелку какую. Чтобы мы слышали, что он идёт. Хоть успеем за калитку.
Мысль Арине Власовне понравилась. В кладовке у неё со старых времён висел медный колокольчик с потемневшим языком, тот, что когда-то носила на шее отцовская корова. Арина Власовна отчистила его золой, отыскала у мужа в сарае широкий кожаный ремень, проковыряла шилом дырки и сделала ошейник. Самый настоящий, с пряжкой. Как собаке.
Тузик ошейник принял с восторгом. Сначала долго тряс головой, слушал, как звенит, потом сообразил, что звенит он сам, и пошёл по двору гордо, высоко держа морду, позванивая на каждом шаге. Найда посмотрела на него снисходительно. У неё ошейника не было.
Со звоном он стал не страшнее, но хотя бы честнее. Теперь вся улица знала, где Тузик. Звякает у колодца, значит, Арина Власовна пошла за водой. Звякает у сельмага, значит, она там стоит в очереди. Звякает быстро и часто, приближаясь, значит, пора за калитку.
Пастух сельского стада, мужик рассудительный и немолодой, сказал как-то у магазина, глядя, как Тузик лежит в ряд с собаками:
— Власовна, ты бы его к коровам определила. В стадо. Он же бычок, ему со своими надо. Пусть хоть поглядит, кто он такой.
Арина Власовна подумала, что в этом есть резон. Наутро она повела Тузика к общему стаду, которое собиралось у околицы. Двадцать с лишним коров стояли на выгоне, жевали и смотрели на них без всякого интереса. Тузик посмотрел на коров. Коровы посмотрели на Тузика. Он осторожно подошёл к ближней, понюхал её, а потом вдруг пригнул голову, отпрыгнул в сторону и издал своё «Мбу! Мбу!», как Бублик на чужую кошку.
Корова шарахнулась. Тузик, страшно довольный, обежал её кругом, потом второй раз, потом развернулся и, звеня на весь выгон, рванул обратно в деревню. Пастух потом рассказывал, что так быстро бычок от стада не уходил на его памяти никогда. Арина Власовна вернулась домой через двадцать минут и нашла его на крыльце, у порога, между Найдой и Бубликом. Он лежал, свернувшись, и делал вид, что спит.
— Не признал, — сказала она пастуху вечером.
— Да уж вижу, — ответил пастух. — Ну, раз так, пусть у тебя живёт. Чего его мучить.
С тех пор Тузик ходил с отарой.
Сначала от этого было больше беды, чем пользы. Собаки работали отару правильно: Найда заходила широкой дугой, ложилась в траву и глядела на крайних овец так, что те сами поворачивали, а Бублик подгонял отставших сзади, не кусая, только щёлкая зубами у копыт. Тузик решил, что он тоже так может. И в первый же день, разбежавшись по-собачьи, врезался в середину отары, отчего четырнадцать овец и три козы разлетелись по пастбищу, как горох из мешка.
Найда в тот вечер с ним не разговаривала. Легла отдельно, к нему спиной.
Но Тузик учился. Он смотрел на Найду и делал, как она, только медленно и тяжело. Через месяц он уже не кидался в середину, а шёл позади, с краю, как Бублик. Ещё через месяц Арина Власовна заметила странное. Овцы перестали его бояться. Больше того, они к нему жались. Когда Тузик ложился посреди пастбища, вокруг него через полчаса собиралась вся отара, и овцы щипали траву, держась поближе к рыжему боку. А когда он поднимался и, звеня колокольчиком, шёл к дому, отара поднималась и шла за ним.
— Ты смотри, — сказала соседка через дорогу. — Овцы за ним ходят. Как за вожаком.
— Они за звоном ходят, — объяснила Арина Власовна. — У них в голове так устроено. Где звенит, там свои. Раньше в деревнях так и делали, вешали колокол на самую спокойную скотину, а остальные за ней. Мне ещё бабка рассказывала.
Соседке это было не очень интересно. Ей было интересно, как бы перейти улицу, пока Тузик на пастбище.
Лето прошло, наступил октябрь, сырой, тёплый и тихий. Деревья у реки пожелтели, ивняк стоял рыжий, по утрам над огородом висел туман, тонкий, как марля, и к полудню расходился. Сосед с краю улицы, хозяин пяти коз, договорился с Ариной Власовной, что его козы будут ходить с её отарой до снега, а он за это наколет ей дров. Козы у него были бойкие и вредные, особенно бородатая старшая, которая признавала только хозяина и Найду. Тузика она не признавала вовсе и при встрече бодала его в колено. Тузик терпел.
Туман пришёл в четверг, после обеда, сразу и целиком.
Тузик в тот день на пастбище не пошёл. После обеда он разомлел на солнце у порога, положил морду на ступеньку, и Арина Власовна махнула рукой: пусть спит, щенок, набегался. Собак и отару она повела к реке сама.
Арина Власовна потом говорила, что за шестьдесят шесть лет такого не помнила. С утра было ясно, солнце, паутина на кустах. Отара паслась у дальнего края, где пастбище спускается к оврагу и к реке. Около трёх часов со стороны воды потянуло холодом, по траве пополз белый дым, и через десять минут она уже не видела собственной руки.
Это был не туман даже, а молоко. Густое, мокрое, тяжёлое, оно залило пастбище до самых крыш. Звуки в нём глохли, будто в вату. Где-то слева заблеяла овца, и непонятно было, близко или далеко.
Овцы в тумане делают самое плохое, что можно сделать: они не бегут, а замирают. Встают, где застал, сбиваются по трое, по четверо и молчат. Козы, наоборот, разбегаются, кто куда, и лезут в самую чащу. А за оврагом река, за рекой ивняк, и до темноты оставалось часа два.
Арина Власовна свистнула собак.
Найда ушла в туман широкой дугой, как положено. Бублик метнулся следом. Через пять минут из белой мути выскочили три овцы, перепуганные, с мокрой шерстью, а за ними Бублик, гордый. Ещё через десять Найда пригнала двух. И всё. Дальше собаки бегали, лаяли, возвращались ни с чем и снова уходили. Овцы, которых они не видели, не отзывались. А те, что отзывались, от собачьего лая шарахались ещё глубже в кусты.
Прибежал сосед, хозяин коз, в одной рубахе, запыхавшийся.
— Власовна! Мои где? Мои где все?
— Там, — Арина Власовна махнула рукой в белое. — Где-то там.
Сосед бросился в туман, споткнулся о кочку, упал, поднялся и вернулся обратно, ругаясь шёпотом. Найда снова ушла и снова вернулась пустая. Она тяжело дышала, вывалив язык, и смотрела на хозяйку виновато, как не смотрела никогда. Бублик скулил.
Пять овец стояли у ног Арины Власовны. Девять овец и восемь коз пропали в молоке.
Арина Власовна постояла. Послушала туман. Потом повернулась к дому и закричала так, как кричала когда-то на ферме, когда надо было докричаться через весь коровник:
— Тузик! Тузик, ко мне!
Сосед уставился на неё.
— Ты чего, Власовна? Ты быка зовёшь? Он же последних распугает!
Арина Власовна не ответила. Она слушала.
Сначала ничего не было. Потом, далеко позади, со стороны огородов, тонко звякнуло. Потом ещё. Звон пошёл частый, быстрый, весёлый, всё ближе и ближе, и вместе с ним сквозь вату тумана донёсся глухой топот, будто кто-то катил по пастбищу бочку. Из белой стены вылетел Тузик. Мокрый, взъерошенный, счастливый, с репьём на ухе. Он резко затормозил в полуметре от хозяйки, как делал всегда, и уставился на неё: звала?
— Звала, — сказала Арина Власовна и взяла его за ошейник. — Пойдём, щенок. Работать пойдём.
Она повела его вниз, к оврагу, туда, где в последний раз слышала овцу. Собаки пошли по бокам. Тузик шёл рядом с хозяйкой и звенел на каждом шаге, громко, на весь туман. Медный колокольчик с отцовской коровы, начищенный золой, звенел так, как не звенел, наверное, лет пятьдесят.
Через двадцать шагов Арина Власовна остановилась и крикнула:
— Тузик, голос!
Этой команды она никогда его не учила. Её учили собак. Но Тузик столько раз слышал, как она говорит это Найде, что понял сразу. Он вытянул шею, раздул бока и выдал в белое молоко своё «Мбу! Мбу! Мбу!», громко, отрывисто, во всю бычью грудь.
Справа, совсем близко, заблеяли.
Потом слева. Потом впереди, у самого оврага, сразу на несколько голосов. Овцы, которые полчаса молча стояли в тумане и не откликались ни на свист, ни на собачий лай, услышали колокольчик. Тот самый звон, за которым они ходили всё лето домой. Где звенит, там свои.
Они пошли на звук. Сначала выплыли из тумана две, неуверенно, тыкаясь мордами. Прижались к рыжему боку. За ними ещё три. Найда, вдруг сообразив, что происходит, тут же ушла дугой в сторону и через минуту пригнала к Тузику ещё четверых, уже не пугая, а просто подталкивая к звону. Бублик крутился сзади и подбирал отстающих.
Сложнее всего было с козами. Козы на колокольчик не шли, козы забрались в ивняк на самом краю оврага и не собирались оттуда вылезать. Арина Власовна стояла, держала Тузика за ошейник и кричала «Тузик, голос!», и Тузик мычал, отрывисто и громко, и звенел, и снова мычал. И вдруг из кустов, раздвигая ветки рогами, вылезла бородатая старшая коза соседа. Та самая, что бодала Тузика в колено. Подошла, посмотрела на него внимательно. И встала рядом.
А за старшей, как привязанные, вышли из ивняка остальные семь.
Сосед, хозяин коз, стоял в тумане и молчал. Потом снял шапку, которую неизвестно когда успел надеть, и вытер ею лицо.
— Ну, Тузик, — сказал он наконец. — Ну, ты даёшь.
Домой шли медленно, гуськом. Впереди Арина Власовна, за ней Тузик, звеня на каждом шаге, за Тузиком плотной кучей вся отара, все четырнадцать овец и восемь коз, а по бокам, как положено, Найда и Бублик. Туман был такой, что дороги никто не видел. Но Тузик её знал. Он знал её носом, ногами и всеми своими полутоннами, потому что ходил по ней каждый день: к реке и обратно, к магазину и обратно, к калитке и обратно. И шёл так уверенно, что Арина Власовна в конце концов отпустила ошейник и пошла за ним.
У калитки он остановился. Обернулся. Подождал, пока зайдёт последняя коза. Потом поднялся на крыльцо, покрутился на месте, как собака перед сном, и лёг у порога. Свернулся. Уткнул нос в бок.
Арина Власовна пересчитала отару дважды. Все были на месте.
Наутро туман ушёл, будто его и не было. Пастбище стояло мокрое, блестящее, ивняк у реки светился рыжим. Про четверг к обеду знала вся улица, к вечеру вся деревня. Сосед, хозяин коз, пришёл с утра колоть дрова, хотя до снега было ещё далеко, а уходя, положил на крыльцо полбуханки чёрного хлеба. Сказал, что это не Арине Власовне.
Почтальонша, привезя пенсию, впервые не стала прятаться за поленницу. Остановила велосипед у забора, подождала, пока Тузик подбежит и ткнётся носом в штакетник, и протянула ему через забор яблоко. Тузик взял яблоко так бережно, что обслюнявил ей перчатку до самого локтя. Почтальонша сказала, что перчатка всё равно была старая.
А пастух сельского стада, встретив Арину Власовну у магазина, долго разглядывал Тузика, лежащего в ряд с собаками у крыльца, и наконец спросил:
— Ну что, Власовна? Так и будет у тебя жить?
— Так и будет, — ответила Арина Власовна. — Никуда он не поедет. Тут его дом. Тут его собаки. И отара тут его. Кто ж её без него домой приведёт?
Пастух кивнул и ничего не сказал. Только, уходя, оглянулся на Тузика ещё раз.
Зимой Арина Власовна сшила ему новый ошейник, пошире, потому что старый уже не сходился. Колокольчик перевесила. А весной, когда отара снова пошла на пастбище, Тузик пошёл впереди. Он больше не врезался в середину и не гонял коз. Он просто шёл, звенел, и за ним шли все остальные.
Палку, правда, носить не перестал. Только теперь это была не палка, а целая жердь от старого забора, которую он катил носом через весь двор к ногам хозяйки и стоял над ней, отдуваясь и глядя преданными глазами.
— Ну и кто ты после этого? — спрашивала Арина Власовна.
Тузик не отвечал. Найда, лёжа на крыльце, смотрела на него снисходительно, как старшая на младшего, у которого наконец-то хоть что-то получилось. И постукивала хвостом по доскам.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
