В воскресенье в половине восьмого утра Леонид Аркадьевич стоял над пустой клеткой в пижаме и одном тапке и смотрел на защёлку, которую сам же и придумал.
Защёлка была хорошая. Латунная, на пружинке, с фигурным язычком, вырезанным надфилем из старой дверной ручки. Леонид Аркадьевич делал её два вечера и очень ею гордился. Сорок лет он проработал инженером-конструктором на заводе сельхозмашин, его узлы стояли на комбайнах, и к фабричной проволочной петельке на дверце хомячьей клетки он отнёсся как к личному оскорблению.
Теперь дверца была открыта. Язычок стоял в верхнем положении, аккуратно, будто его подняли пальцем.
— Сима, — позвал он, не оборачиваясь. — Серафима Андреевна. Подойди, пожалуйста. Только тихо.
Серафима Андреевна вышла из кухни с полотенцем на плече, посмотрела на клетку, на мужа, на его одинокий тапок и всё поняла без слов.
— Кекс, — сказала она.
— Кекс, — подтвердил Леонид Аркадьевич.
— Лёня, она звонит в восемь вечера. Каждый день. И первым делом спрашивает, как он.
— Я знаю, во сколько она звонит.
Кекс был сирийский хомяк. Золотистый, с кремовым брюшком и круглыми ушами, размером с хороший пирожок с капустой. Принадлежал он внучке Лёле, которой летом исполнилось восемнадцать. В августе Лёля поступила на биофак в Екатеринбург и уехала туда с двумя чемоданами и рюкзаком, а Кекса оставила у бабушки с дедушкой. В общежитии животных держать не разрешали.
Провожали её всей лестничной площадкой. Лёля стояла в дверях с клеткой в руках и давала инструкции, как хирург перед операцией.
— Огурец можно. Яблоко можно, только без косточек. Морковку. Семечки сырые, не жареные и не солёные. Кукурузу. Капусту нельзя, у него от неё живот. Колесо смазывать не надо, оно и так тихое. Днём он спит, не будите. И он ночной, бабуль. Ночью будет шуршать, это нормально.
— Шуршать мы и сами умеем, — сказал тогда Леонид Аркадьевич. — Не волнуйся. Будет как у Христа за пазухой.
Клетку поставили в большой комнате на тумбочку, рядом с диваном. Диван был старый, раскладной, «книжкой», с широким ящиком для белья под сиденьем. Его не раскладывали с весны, с тех пор как Лёля в последний раз оставалась ночевать. Сами старики спали в маленькой комнате, а на диване по вечерам смотрели телевизор.
Полтора месяца всё шло как по чертежу. Кекс спал днём в своём домике, к вечеру просыпался, умывался, крутил колесо, набивал щёки зерном и уносил его в угол клетки. Серафима Андреевна сначала его побаивалась, потом начала разговаривать с ним, пока гладила бельё. А Леонид Аркадьевич в одну из суббот решил, что проволочная петелька на дверце ненадёжна, и изготовил защёлку.
И вот теперь клетка стояла пустая, а на часах было без двадцати восемь утра.
Искать начали сразу. Квартира была двухкомнатная, в пятиэтажке, третий этаж, но Леонид Аркадьевич взялся за дело так, будто искали в цехе на сорок станков. Сначала он закрыл двери во все комнаты, ванную и туалет. Потом положил под двери свёрнутые полотенца, чтобы закрыть щели. Потом взял фонарик и полез под ванну.
Под ванной нашлись старая мочалка, засохший обмылок и пробка от шампанского непонятно какого года.
Серафима Андреевна тем временем перетряхнула все тапки, сапоги и ботинки в прихожей. Заглянула в корзину с бельём. Вынула из шкафа нижний ящик и простучала пол под ним. Кекса не было.
К обеду они вдвоём отодвинули холодильник. За холодильником лежали пыль, чайная ложка, которую искали с прошлой зимы, и магнитик с Байкала, упавший туда ещё при Лёлиной маме.
— Ну вот, ложка нашлась, — сказала Серафима Андреевна. — Уже не зря.
— Сима, мне не до шуток.
— А мне до шуток? Ты вечером с ней разговаривать будешь или я?
Леонид Аркадьевич сел на табуретку и вытер лоб. Он посмотрел на часы, на холодильник, на ложку в руке у жены.
— Он живой, — сказал он твёрдо. — Это главное. Он где-то здесь, в квартире. Окна закрыты, входная дверь закрыта. Значит, найдём. Вопрос времени и правильной методики.
В половине пятого в дверь позвонил сосед по площадке, Константин Ильич. Он двадцать лет отработал в такси, а выйдя на пенсию, перенёс всю свою энергию в телефон и теперь знал про всё на свете. Как солить рыжики, как вернуть налоговый вычет, чем отмыть пригоревшую сковороду. Он зашёл занять соль, увидел отодвинутый холодильник и всё понял.
— Сбежал? — спросил он с порога. — Лёлькин рыжий?
— Сбежал, — признался Леонид Аркадьевич.
Константин Ильич просиял. Он разулся, прошёл на кухню и сел, как садится человек, которого наконец спросили о главном.
— Значит, так, — сказал он, доставая телефон. — Первое. Они на тепло идут. Батареи смотрели? За батареями смотреть надо. Второе. У моей сестры в Миассе хомяк ушёл в стену, так через месяц вышел. Сам. Толстый, довольный. Так что не паникуйте.
— Через месяц нам не подходит, — сказала Серафима Андреевна. — Внучка звонит каждый вечер.
— Тогда по науке, — согласился Константин Ильич и полистал телефон. — Вот. Пишут: в каждой комнате на ночь кладёте кучку семечек. Считаете. Утром смотрите, где убыло. Там он и живёт.
Серафима Андреевна достала из шкафчика пакет сырых семечек, Лёлин запас, и отсчитала на три блюдца по двадцать штук. Одно поставила в маленькой комнате, одно на кухне, одно в большой комнате, на полу, в метре от дивана, рядом с пустой клеткой. Дверцу клетки оставили открытой: вдруг вернётся сам.
В восемь вечера зазвонил планшет. На экране появилась Лёля в общежитии: волосы в пучке, за спиной двухъярусная кровать и чужие плакаты.
— Привет, мои! Как вы? Как Кекс? Покажите мне его!
Леонид Аркадьевич посмотрел на жену. Серафима Андреевна посмотрела на мужа. Пауза вышла короткая, но очень плотная.
— Спит, — сказал Леонид Аркадьевич. — В домике. Не будем трогать. Ты же сама говорила: днём не будить.
— Деда, сейчас вечер.
— А он сегодня заработался, — нашлась Серафима Андреевна. — Весь день колесо крутил. Устал.
Леонид Аркадьевич поднёс планшет к клетке, издалека, под углом, так, чтобы в кадр попала только круглая дверца домика. Внутри что-то золотилось. Утром, пока жена отсчитывала семечки, он свернул в тугой валик жёлтый шерстяной носок из её же вязки и положил в домик. В полутьме носок был похож на спящего хомяка процентов на семьдесят.
— Ой, — сказала Лёля. — Какой он у вас круглый стал.
— Кормим, — сказал дед и быстро повернул планшет к себе.
Ночью они почти не спали. Около двух Серафима Андреевна толкнула мужа в бок.
— Лёня. Слышишь?
Где-то в квартире шуршало. Тихо, сухо, с перерывами, будто кто-то перебирал бумагу. Леонид Аркадьевич сел в кровати и прислушался.
— На кухне, — сказал он уверенно.
— В стене, — сказала Серафима Андреевна.
Он взял фонарик и пошёл на кухню на цыпочках. На кухне было тихо. Блюдце стояло нетронутым, двадцать семечек лежали горкой. Он постоял, послушал холодильник, вернулся. Шуршание к тому времени тоже стихло.
Утром Серафима Андреевна пересчитала семечки. На кухне двадцать. В маленькой комнате двадцать. В большой комнате блюдце было пустым. Ни семечки, ни шелухи. Будто вылизали.
— Живой, — сказала она и села прямо на пол рядом с блюдцем. — Лёнька, он живой, и он в этой комнате.
— Я так и говорил, — сказал Леонид Аркадьевич. — Методика работает.
С тех пор блюдце с двадцатью семечками ставили у дивана каждый вечер. И каждое утро оно стояло пустым, чисто, без единой шелушинки.
С этого дня в большой комнате началось то, что Серафима Андреевна потом называла «конструкторским бюро». Леонид Аркадьевич принёс с балкона рулон миллиметровки, оставшийся с заводских времён, разложил его на журнальном столике у дивана и начал проектировать.
Первую ловушку Константин Ильич тоже вычитал в телефоне. Называлась она «ведро». Берётся высокое ведро, на дно стелется мягкое, на мягкое кладётся приманка. К краю ставится лесенка. Хомяк поднимается по лесенке за едой, спрыгивает внутрь, а выбраться уже не может: стенки гладкие и высокие. Никакого вреда, только сидит и ждёт хозяев.
Леонид Аркадьевич взял оцинкованное десятилитровое ведро, в котором Серафима Андреевна обычно замачивала бельё. Постелил на дно сложенное махровое полотенце. Лесенку собрал из книг: три тома энциклопедии, сверху справочник по сопротивлению материалов, а на нём, для плавного захода, деревянная линейка. В центр полотенца положил половинку грецкого ореха.
— Против ореха он не устоит, — сказал он. — Это я тебе как конструктор говорю.
Утром орех исчез. Ведро стояло пустое. Леонид Аркадьевич долго смотрел внутрь, потом заметил, что угол полотенца выбился и свесился через край наружу, как верёвочная лестница с борта корабля.
— Он по полотенцу вылез, — сказал он с каким-то даже уважением. — Зашёл по линейке, взял орех и вышел по полотенцу. Два входа, понимаешь, Сима. Я сам ему второй вход сделал.
Вечером в восемь Лёля снова позвонила. Носок снова спал в домике, на этот раз повёрнутый другим боком.
— Он что, совсем не двигается? — встревожилась Лёля.
— Он у нас философ, — сказал дед. — Думает.
На вторую ночь Леонид Аркадьевич построил ловушку номер два, уже собственной конструкции. Из полуторалитровой пластиковой бутылки он вырезал тоннель, а на входе поставил дверцу-клапан из куска пластика на проволочной оси. Дверца открывалась только внутрь. Хомяк толкает её носом, проходит, дверца падает за ним под собственным весом, и обратно уже не открыть. Тоннель он положил на пол у дивана, а в дальний конец положил кружок огурца и ещё половинку ореха.
Ночью шуршало опять. Дважды. Один раз совсем близко, где-то рядом с диваном, а потом будто дальше, глухо, как из-под пола.
Утром ни огурца, ни ореха в бутылке не было. Дверца-клапан стояла открытой. Под её нижним краем, точно посередине, торчала семечковая шелуха и подпирала дверцу, как клин.
Леонид Аркадьевич опустился перед бутылкой на колени и надел очки.
— Сима, — сказал он сдавленным голосом. — Он мне дверь заклинил. Шелухой.
— Нарочно, что ли?
— Не знаю, нарочно или нет. Но заклинил грамотно.
Константин Ильич теперь заходил каждый день, к обеду, как на дежурство. Садился на табуретку в большой комнате, осматривал ловушки и выносил заключение.
— Фольгу надо, — сказал он в среду. — Пищевую. Стелете на пол, где ходит. Он идёт, фольга шуршит, вы слышите и бежите. Мне пишут, верное средство.
Серафима Андреевна расстелила вокруг дивана и клетки два рулона фольги, внахлёст. Комната стала похожа на кухню космического корабля. Ночью в три часа фольга зашуршала, громко и отчётливо. Леонид Аркадьевич выскочил из спальни с фонарём, в тапках, заскользил по фольге, ухватился за спинку дивана и устоял. Луч фонаря обшарил пол, углы, ножки стола.
Пусто. Только на фольге у самого дивана лежали две шелушинки от семечек.
— Опоздал, — сказал Леонид Аркадьевич в темноту. — На секунду опоздал.
Из спальни донёсся голос жены:
— Лёня, ты там цел?
— Я цел. Он тоже цел. Все целы.
В четверг он перешёл к классике. Взял картонную коробку из-под зимних сапог, поставил её вверх дном на пол, одним краем на карандаш. К карандашу привязал толстую нитку. Под коробку положил орех, огурец и для верности кусочек варёного яйца: Лёля говорила, что белок Кексу можно. Нитку протянул через всю комнату к дивану, сел на диван, обмотал конец нитки вокруг указательного пальца и выключил свет.
— Ты что, всю ночь так сидеть будешь? — спросила Серафима Андреевна с порога.
— Буду, — сказал он. — Сколько надо, столько и буду. Иди спать, Сима.
Она принесла ему плед, ещё одну подушку под спину и стакан чаю. Чай он выпил. В половине первого начал клевать носом. В час его голова опустилась на грудь. В начале третьего ему снилось, что он снова на заводе, на приёмке, и комбайн почему-то шуршит, как пакет с семечками.
Шуршание было настоящее. Совсем рядом. Так близко, что Леонид Аркадьевич, проснувшись, долго не мог понять, откуда оно идёт. Звук был глухой, мягкий, будто где-то за стенкой перекладывают газеты. Он повернул голову налево, к кухне. Потом направо, к стене. Палец с ниткой затёк и онемел.
Когда он включил свет, коробка всё так же стояла на карандаше, а под ней не было ни ореха, ни огурца, ни яйца.
В пятницу утром Леонид Аркадьевич сидел за журнальным столиком над миллиметровкой и молчал. За неделю он исчертил листов десять: тоннели, клапаны, противовесы, ступенчатые пандусы. Некоторые листы куда-то пропали, и он подозревал, что Серафима Андреевна выбросила их, когда подметала. Она отпиралась.
— Я твои чертежи сорок лет не трогаю, — сказала она. — Сам потерял.
Хуже всего было не это. В четверг вечером Лёля на видеосвязи вдруг прищурилась, придвинулась к экрану и долго молчала.
— Деда, а поднеси поближе.
— Связь плохая, внученька, — сказал Леонид Аркадьевич и отвёл планшет.
— Ладно, — сказала Лёля как-то задумчиво. — В субботу сама посмотрю. Я билет взяла, буду к обеду. На выходные приеду.
После звонка старики долго сидели на кухне.
— Всё, — сказала Серафима Андреевна. — Завтра к обеду. Надо ей сказать.
— Скажем, — согласился Леонид Аркадьевич. — Если не найдём. А мы найдём.
В пятницу в обед пришёл Константин Ильич, оглядел комнату с фольгой, ведром, бутылкой, коробкой и нитками и удовлетворённо покачал головой.
— Серьёзно взялись. Но вам нужна не ловушка. Вам нужна разведка. Мука.
— Что мука? — не поняла Серафима Андреевна.
— Мукой пол посыпаете. Тонко-тонко, вокруг блюдца. Он ночью придёт за семечками, а уйдёт с белыми лапами. И следы покажут, куда пошёл. Пишут, так кто угодно найдёт. Даже без методики.
Тут Серафима Андреевна впервые за неделю улыбнулась. Двадцать восемь лет она проработала технологом на хлебозаводе и про муку знала всё.
— Мукой, говоришь, — сказала она. — Ну, это уже моя епархия.
Вечером она скатала фольгу, вымела комнату и принесла с кухни сито. Высыпала в него стакан муки первого сорта и, постукивая по ободку ребром ладони, ровно, как на противень под расстойку, просеяла её по полу вокруг блюдца широким кругом, метра на полтора во все стороны. Тонкий белый слой лёг так ровно, что паркетные ёлочки сквозь него едва проступали.
— На пироги так не старалась, — сказала она, разглядывая работу.
— На пироги ты лучше стараешься, — честно сказал Леонид Аркадьевич. — Но тут тоже хорошо.
В блюдце она отсчитала не двадцать, а тридцать семечек. Ловушки Леонид Аркадьевич в ту ночь ставить не стал. Сидеть на диване с ниткой тоже не стал. Они ушли спать в одиннадцать, и он впервые за неделю уснул сразу.
В шесть утра Серафима Андреевна вышла в большую комнату первой, в халате, на цыпочках, и включила верхний свет.
Блюдце было пустым.
А на белом мучном круге, от блюдца, тянулась цепочка следов. Крошечные, чёткие, с растопыренными пальчиками, как отпечатки на свежем тесте. Следы шли не к батарее, не к кухне и не к щели под дверью. Они шли ровной дорожкой, чуть зигзагом, прямо к дивану. К тому самому дивану, на котором Леонид Аркадьевич в четверг просидел полночи с ниткой на пальце.
И у задней ножки дивана, у самой стены, следы обрывались.
— Лёня! — крикнула она. — Лёнька, вставай! Иди сюда!
Леонид Аркадьевич прибежал босиком, в очках, надетых наспех и криво. Посмотрел на мучную дорожку, на диван и сел прямо на пол.
— Под диваном? — спросил он шёпотом. — Я же под диван с фонарём лазил. В воскресенье. Там пусто.
— Не под, — сказала Серафима Андреевна. — Смотри.
Она отодвинула диван от стены. В обивке снизу, у задней ножки, ткань отошла от рамы, и между ними темнела щель чуть больше пятирублёвой монеты. На краях щели белела мука.
Сиденье «книжки» поднимали вдвоём, осторожно, как крышку рояля. Петли скрипнули. Под сиденьем открылся бельевой ящик, где с весны лежали подушки, запасное одеяло и сложенный клетчатый плед, которым всегда укрывалась Лёля.
Пледа было почти не видно.
На нём, в дальнем углу ящика, высилось гнездо. Круглое, плотное, с ладонь высотой, свитое из обрывков бумаги и пуха, который хомяк, судя по всему, надёргал из старой подушки. Бумага была в мелкую оранжевую клетку. По клеткам кое-где шли тонкие уверенные линии карандаша и аккуратные цифры размеров.
— Миллиметровка, — сказал Леонид Аркадьевич. — Мои чертежи. Сима, это мои пропавшие чертежи.
— Я же говорила, что не выбрасывала.
А рядом с гнездом, в другом углу, была кладовая. Серафима Андреевна потом пересчитала её на кухонном столе. Семечки сырые: сто восемнадцать штук, целых, и горсть шелухи. Три половинки грецкого ореха, все три Леонида Аркадьевича: из ведра, из бутылки и из-под коробки. Два кружка огурца, из бутылки и из-под коробки, засохшие и сморщенные. Кусочек морковки, которую Серафима Андреевна в понедельник уронила, когда чистила клетку, и не нашла.
Хозяина кладовой в ящике не было.
Они замерли над открытым диваном. В комнате было слышно, как тикают часы на кухне. И тут между сиденьем и спинкой, в щели, где у «книжки» сходятся две подушки, что-то шевельнулось.
Из щели показался розовый нос с усами, потом круглые уши, потом вся голова. Кекс выглянул наружу, сонный, золотистый, с кремовой грудкой, и посмотрел на хозяев так, словно это они без спроса пришли к нему домой. Щёки у него были набиты так туго, что голова казалась вдвое шире туловища.
— Живой, — выдохнула Серафима Андреевна. — Батюшки, какие щёки.
Леонид Аркадьевич медленно, без резких движений, положил ладонь на сиденье перед щелью, а в середину ладони высыпал из блюдца, которое принесла жена, щепотку семечек. Кекс понюхал воздух. Подумал. Потом вышел из щели, перебрался на ладонь, сел посередине и принялся набивать семечки в уже полные щёки.
— Без всякой методики, — сказал Леонид Аркадьевич, и голос у него дрогнул. — Взял и пришёл.
Кекса пересадили в клетку. Защёлку Леонид Аркадьевич, не говоря ни слова, снял и примотал дверцу старой проволочной петелькой. Кекс немедленно ушёл в угол, выгрузил щёки, вытирая их передними лапками, будто вытряхивал карманы, и уснул в домике, свернувшись. Жёлтый носок оттуда пришлось достать.
Потом Леонид Аркадьевич долго сидел на диване и смотрел в пол.
— Значит, так, — сказал он наконец. — Я в четверг сидел вот здесь. Ровно здесь, Сима. С ниткой. А он сидел подо мной, в двадцати сантиметрах. И таскал к себе на склад мои же приманки. Из моих же ловушек.
— Ты его неделю кормил, — сказала Серафима Андреевна. — Как на довольствии.
— На полном довольствии, — согласился он. — С доставкой.
И они засмеялись. Сначала тихо, потом в голос, сидя на полу среди муки, так что Кекс в домике недовольно завозился.
Лёля приехала в час дня, с рюкзаком, раскрасневшаяся с ветра. Обняла бабушку, деда и сразу пошла к клетке. Кекс как раз проснулся и деловито умывался. Старики стояли за её спиной, переглядываясь. Леонид Аркадьевич откашлялся.
— Лёля, — начал он. — Тут такое дело. Мы должны тебе кое-что сказать.
— Что он сбежал? — спросила Лёля, не оборачиваясь.
Старики замолчали.
— Деда, я в четверг всё поняла. Когда ты планшет наконец поднёс поближе. У Кекса на видео была пятка. Вязаная. В рубчик.
Серафима Андреевна охнула и закрыла лицо руками. Леонид Аркадьевич покраснел до ушей.
— А чего ж ты молчала? — спросил он.
— А зачем? — Лёля пожала плечами. — Вы бы ещё больше переживали. Я же знала, что вы найдёте. Ты бы его хоть из-под земли достал. — Она повернулась и наконец увидела мучные разводы на паркете, ведро в углу и бутылку с клапаном. — Ой. А это что?
Ей показали всё: ведро с полотенцем, бутылку, коробку с ниткой, фольгу, сито. Потом подняли сиденье дивана и показали кладовую, которую Серафима Андреевна не стала выбрасывать, а сложила в банку из-под кофе.
Лёля смотрела и смеялась до слёз.
— Вы поймите, — сказала она, вытирая глаза. — Он же всё правильно сделал. У них защёчные мешки до самых плеч. В природе сирийские хомяки роют норы, и там отдельная камера для гнезда, отдельная для запасов. Он нашёл нору. Тёмную, тёплую, с пледом. Сделал гнездо, сделал склад и по ночам выходил за продуктами. А днём спал. Это у него не побег был, деда. Это у него была самостоятельная жизнь.
— Как у тебя, — сказал Леонид Аркадьевич.
— Как у меня, — согласилась Лёля. — Только у меня в общаге склада нет.
Вечером дед заделал щель в обивке, а потом сидел на кухне и разбирал обрывки миллиметровки из гнезда, раскладывая их на столе, как археолог черепки. Лёля помогала ему, подсвечивая телефоном.
Лучший его чертёж, ловушку с противовесом и двумя клапанами, над которой он просидел всю среду, Кекс прогрыз ровно посередине, по оси симметрии.
— Ну что ж, — сказал Леонид Аркадьевич, разглядывая обрывок на свет. — Замечание по конструкции принято.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
