Первую лопату земли Кузьма Терентьевич Блинов поднял в половине шестого утра, в среду, двадцать третьего апреля. Двор девятиэтажки ещё спал. Горел один фонарь у мусорных баков, на детской площадке сидела мокрая ворона, а под окнами первого подъезда лежал тот самый газон, мимо которого жильцы ходили лет двадцать и ни разу на него не посмотрели.
Газоном его называли по привычке. Это был вытоптанный клочок земли между асфальтом и стеной: проплешины, собачьи тропы наискосок, бутылочные пробки, осколки зелёного стекла, прошлогодние листья, прибитые к земле зимой. Сбоку торчал пень от тополя, спиленного ещё при прежней старшей по дому. Траву здесь косили раз в лето, если вообще косили.
Кузьма Терентьевич посмотрел на всё это как врач смотрит на запущенного больного, которого никто не лечил из лени, а не от безнадёжности. Потом присел на корточки, взял щепоть земли, растёр её между пальцами и понюхал.
— Суглинок, — сказал он вороне. — Но живой. Ничего.
Ему было семьдесят шесть. Сорок лет он отработал агрономом в колхозе, который потом стал сельхозкооперативом, потом обществом с длинным названием, а потом не стал ничем. Поля зарастали березняком у него на глазах, а сам он до последнего держал при доме тридцать соток, сад, теплицу из старых рам и картошку, которой хватало на три семьи.
В марте дом в селе продали. Регина настояла. Отец остался один, печку топить тяжело, до фельдшера двенадцать километров, а зимой дорогу не чистят по неделе. Она позвонила, потом приехала, потом ещё раз приехала и сказала, что так больше нельзя. Кузьма Терентьевич спорил две недели, а на третью согласился. Покупатель нашёлся быстро: молодая семья из райцентра, которой нужен был дом с газом.
Из всего хозяйства в город он взял немного. Чемодан с одеждой. Коробку с документами и фотографиями. Свою лопату с отполированным до блеска черенком, на котором ладони за тридцать лет протёрли две светлые ложбинки. Мешок семенной картошки, «синеглазки», отобранной по клубню ещё осенью. Холщовый мешочек лука-севка. И спичечный коробок с тыквенными семечками, на котором химическим карандашом было написано: «Мамина. Крупная».
Регина, увидев мешок в прихожей, долго молчала.
— Пап, — сказала она наконец. — Это зачем?
— Пусть лежит, — ответил Кузьма Терентьевич. — Есть не просит.
Регине было сорок восемь. Двадцать с лишним лет она работала бухгалтером в строительной фирме, вела зарплату на сорок человек и знала про каждого больше, чем жёны. Жила в двухкомнатной квартире на четвёртом этаже, с балконом во двор. Сын уехал учиться, муж ушёл ещё раньше, и по вечерам в квартире было слышно холодильник. Фамилию после развода она вернула отцовскую. Говорила, что так в документах проще.
Отцу она отдала комнату сына. Купила новый матрас, повесила шторы, поставила телевизор. Кузьма Терентьевич сказал «спасибо», поставил мешок с картошкой на балкон, укрыл его старым ватником и весь март просидел у окна.
Смотрел он не на телевизор и не на дорогу. Он смотрел на тот самый газон внизу. Каждое утро, с чашкой чая, по полчаса. Регина думала, что он скучает. Отчасти так и было. Но больше всего он считал: сколько там солнца с утра, когда уходит тень от дома, где стоит вода после дождя и откуда тянет ветер.
В апреле земля во дворе оттаяла.
В ту среду он вскопал почти половину. Копал не торопясь, ровно, на полный штык, переворачивая пласт и выбирая из него стекло, пробки и корни. Мусор складывал в пакет. Пень обкопал кругом и оставил: «Пусть стоит, на нём сидеть хорошо». К восьми утра двор проснулся.
Первой его увидела женщина из второго подъезда, которая каждое утро выводила таксу. Такса залаяла. Женщина остановилась, посмотрела на старика в кепке и рабочей куртке, на ровные чёрные полосы вскопанной земли и спросила:
— Вы от управляющей компании?
— Я от себя, — ответил Кузьма Терентьевич и снова воткнул лопату.
Вторыми были мужчины, которые шли к машинам. Один сфотографировал. Третьей оказалась соседка с девятого этажа, которая спешила на автобус, но ради такого опоздала.
К вечеру фотография была в домовом чате. Под ней стояла подпись: «У нас теперь колхоз. Дед из сорок второй». Через десять минут под ней было тридцать восемь сообщений. Писали про то, что «так нельзя», что «это общая территория», что «а если все начнут». Женщина с таксой написала, что дед, вообще-то, вежливый.
Регина прочитала всё это в автобусе, по дороге с работы. Квартира сорок два была её квартирой. Она вышла на своей остановке, перешла дорогу, повернула во двор и увидела отца. Он стоял над готовой грядкой, опираясь на лопату, и был совершенно, по-детски счастлив.
— Папа, — сказала Регина. — Что ты делаешь?
— Картошку сажать, — сказал отец. — Земля поспела. Я руку прикладывал.
— Это не наша земля.
— А чья?
Регина открыла рот, закрыла его и поняла, что не знает ответа. Земля под окнами числилась за домом, за всеми сразу и, значит, ни за кем. Двадцать лет на ней никто ничего не делал, кроме собак.
— Пойдём ужинать, — сказала она. — Пожалуйста.
Он пошёл. Но в четверг утром, в половине шестого, он снова был внизу.
К субботе грядок было три. На двух длинных легла картошка, ровно, под шнур, через каждые тридцать сантиметров. На третьей, короткой, зелёными пёрышками поднялся лук. А у самого пня, где солнце держалось дольше всего, Кузьма Терентьевич насыпал холмик из перегноя, который ему за бутылку подсолнечного масла привёз знакомый с рынка, и посадил в него три тыквенных семечка из спичечного коробка.
Запах перегноя дошёл до первого этажа в тот же день. Мужчина из квартиры у самого газона открыл окно, понюхал воздух и закрыл окно обратно. Вечером он стоял у подъезда и громко говорил соседу, что жил в городе пятьдесят лет именно для того, чтобы не нюхать навоз.
— Это не навоз, — сказал ему Кузьма Терентьевич, проходя мимо. — Это перегной. Навоз свежий, а этот три года лежал. Он уже не пахнет, он дышит.
— Мне от его дыхания форточку не открыть, — ответил мужчина.
— Неделю, — пообещал Кузьма Терентьевич. — Потом уйдёт в землю.
Через неделю запах и правда ушёл. Но разговоры только начались.
Жанна Вольдемаровна Ремезова пришла к грядкам в понедельник после обеда. Шестьдесят шесть лет, прямая спина, светлый плащ, очки на цепочке. Двадцать восемь лет она была завучем в школе на соседней улице, а последние девять, уже на пенсии, была старшей по дому. Двор её слушался. Она знала, в какой квартире течёт кран, у кого сын поступил в институт, а у кого кот сидит на подоконнике и метит соседский балкон.
Она остановилась у края вскопанной земли, как у доски с неправильно решённой задачей.
— Кузьма Терентьевич, — сказала она. Имя и отчество она узнала ещё в марте, когда он только въехал. — Это что?
— Картошка, — ответил он. — Тут лук. Тут тыква будет.
— Здесь не колхоз.
— Вижу, — сказал Кузьма Терентьевич. — Колхоз бы до такой земли не довели.
Жанна Вольдемаровна сняла очки и посмотрела на него без них. На её учеников этот взгляд действовал безотказно. Кузьма Терентьевич выдержал его спокойно, как выдерживал в своё время председателей, комиссии и град в июне.
— Территория общая, — сказала она. — Её нельзя занимать самовольно.
— Я не занимаю, — сказал он. — Я её работаю.
— Это одно и то же.
— Нет, — сказал Кузьма Терентьевич. — Занимают, чтобы держать. А работают, чтобы росло.
Они помолчали. По двору прошла женщина с таксой и сделала вид, что ничего не слышит, хотя шла очень медленно.
— Хорошо, — сказала наконец Жанна Вольдемаровна. — До сентября. Выкопаете свою картошку, и здесь будет газон. Нормальный, с травой. Я сама его засею.
— До сентября, — согласился он.
Она кивнула, надела очки и ушла. А вечером на лавочке у второго подъезда это обсуждали уже как новость. Женщины, которые сидели там с апреля по октябрь, разделились. Одни считали, что Жанна правильно сделала и что дед ещё корову заведёт. Другие говорили, что картошка лучше собачьих проплешин. Третьи просто смотрели, кто первым сдастся.
Регина ни с кем это не обсуждала. Она старалась проходить двор быстро, глядя под ноги. В лифте с ней здоровались по-новому: «Как там ваш агроном?» Бухгалтер с соседнего этажа однажды спросила, не продаёт ли отец лук, а то в магазине дорогой. Регина покраснела так, что у неё запотели очки.
Кузьма Терентьевич ничего этого словно не замечал. Он вставал до шести, когда двор был пустой, и спускался с двумя пятилитровыми бутылками. Воду брал на кухне. Поливал под корень, из ладони, чтобы не мочить ботву. Потом сидел на пне и смотрел, как всходит картошка. В мае над землёй поднялись первые тёмные кустики, и он стоял над ними долго, сняв кепку, как над чем-то, что вернули.
Потом пришли дети.
Сначала двое мальчишек с третьего этажа, которые возвращались из школы и остановились посмотреть, что дед делает руками в земле. Потом девочка с бантом из соседнего дома. Потом сразу пятеро. Кузьма Терентьевич не прогонял никого и ничего не объяснял, пока не спрашивали. А когда спросили, зачем он окучивает, взял у одного из мальчишек совок, показал и сказал:
— Ей под землёй темно и тепло, и там она клубни делает. А если клубень на свет вылезет, он зеленеет и горький становится. Вот мы ей одеяло и подтыкаем.
Мальчишкам это понравилось. На следующий день они пришли со своими лейками. Пластиковыми, детскими, одна в виде слона. Воду таскали из подъезда первого этажа, где мужчина, который не любил запах перегноя, ворча, пускал их к крану в общем тамбуре. Лейки были маленькие, поливали дети неровно, больше на себя, чем на ботву, но Кузьма Терентьевич каждый раз говорил «спасибо, помощники», и они уходили гордые.
В июне по двору прошёл слух, что тыква полезла. Это была правда. Из холмика у пня выползли три толстых плети с листьями, широкими, как лопух, и пошли по земле в разные стороны. Одна доползла до бордюра и упёрлась в асфальт. Кузьма Терентьевич аккуратно развернул её обратно, к грядке, и прижал к земле рогаткой из ветки.
— Ей дорога не нравится, — объяснил он мальчишкам. — Ей земля нужна.
Женщины на лавочке видели, как Жанна Вольдемаровна иногда останавливалась у грядок. Ненадолго. Постоит, посмотрит, скажет что-нибудь вроде «окучиваете поздно» или «лук у вас стрелку пустит» и уходит. Кузьма Терентьевич всякий раз отвечал «учту» и делал по-своему. Лук стрелку не пустил.
Регина продержалась до середины июля.
В тот вечер в домовом чате снова вышел спор. Кто-то написал, что под окнами «развели деревню» и что скоро тут куры будут бегать. Кто-то ответил, что лучше куры, чем машины на газоне. Мужчина с первого этажа написал, что у него от лейки слона весь тамбур мокрый. Женщина с таксой прислала фотографию тыквенного цветка, жёлтого, раскрытого, и подписала: «Красота же». Ей ответили, что красоту надо разводить на даче.
Регина пришла домой, сняла туфли, не включая свет прошла на кухню и долго стояла у окна. Внизу, в сумерках, отец сидел на пне. Рядом, на корточках, сидели двое мальчишек с третьего этажа и что-то рассматривали в земле.
Когда он поднялся, она уже разогрела ужин.
— Пап, — сказала Регина и поставила перед ним тарелку. — Давай поговорим.
— Давай, — согласился Кузьма Терентьевич.
— Мне неудобно, — сказала она. — Правда. Мне в лифте говорят «ваш агроном». В чате пишут про кур. Я двадцать лет живу в этом доме, и меня тут никто не знал. А теперь знают все.
Кузьма Терентьевич ел молча. Потом отложил вилку.
— Плохо знают? — спросил он.
— Не в этом дело. — Регина села напротив. — Ты же не в селе. Тут так не принято. Тут люди выходят из подъезда, садятся в машину и едут. Им не нужна картошка под окнами. Им нужно, чтобы было как у всех.
— А как у всех было? — спросил отец. — Пробки и стекло?
— Папа.
— Регина, — сказал он тихо. — Я до сентября обещал. Выкопаю и всё. Жанне этой вашей обещал и тебе обещаю.
— А потом?
— А потом зима, — сказал Кузьма Терентьевич и снова взял вилку. — Зимой и в селе ничего не растёт.
Она посмотрела на его руки. Тёмные, в трещинах, с землёй под ногтями, которую не брало никакое мыло. Это были руки, которые она помнила с детства. Тогда они пахли так же. Тогда ей не было стыдно.
Больше она с ним об огороде не говорила. Но в чат перестала заходить.
Август выдался жаркий. Ботва на картошке поднялась выше колена и зацвела бледно-лиловым. Лук налился и лёг пёрышками на землю, это значило, что пора. Кузьма Терентьевич выдернул его в один день, разложил сушиться на газетах у себя на балконе, и в квартире две недели пахло, как в сельском погребе. А тыква, одна из трёх, выросла такой, что дети начали водить к ней друзей из соседних дворов.
К началу сентября ботва пожелтела и полегла. Под ней, у края асфальта, лежала тыква. Круглая, тяжёлая, ярко-оранжевая, с бледными полосами, вросшая боком в землю. Её было видно из окон пятого этажа. Кузьма Терентьевич каждое утро выходил и смотрел на неё как на внучку, которая хорошо закончила четверть.
Срок подходил. Все это знали. В чате кто-то вспомнил, что «до сентября обещали», и спросил, когда будет газон. Женщины на лавочке считали дни. Регина считала тоже, молча, и не понимала, рада она или нет.
Дождь обещали с понедельника. Копать надо было в выходные.
В субботу, в девятом часу утра, двор был полон. Женщины уже заняли лавочку. Мальчишки с третьего этажа крутились у грядок. Мужчина с первого этажа курил у подъезда. Регина вышла на балкон с чашкой и смотрела вниз, на отца, который как раз срезал серпом сухую ботву.
И тут из третьего подъезда вышла Жанна Вольдемаровна.
Не в плаще. В старых тренировочных брюках, в резиновых сапогах и в сером рабочем халате поверх свитера. В одной руке она несла оцинкованное ведро. В другой лопату. Свою, с потемневшим от рук черенком, явно не новую.
Лавочка затихла. Мужчина с первого этажа погасил сигарету. Мальчишки отступили от грядки на шаг, как от доски, к которой сейчас вызовут. Женщина с таксой взяла таксу на руки.
Все знали, что до сентября. Все слышали, как Жанна Вольдемаровна сказала: «Я сама засею». И теперь она шла по двору прямо к грядкам, с ведром и лопатой, в сапогах, и лицо у неё было такое, с каким на её памяти выгоняли с урока.
Регина на балконе поставила чашку на перила и не заметила, что пролила чай.
Кузьма Терентьевич выпрямился. Положил серп на пень. Снял кепку и вытер лоб.
Жанна Вольдемаровна остановилась у края вскопанной земли. Поставила ведро. Воткнула лопату в землю так, что та вошла на полштыка и осталась стоять.
— Ну, — сказала она громко, на весь двор. — Блинов. И сколько вы собираетесь стоять?
Кузьма Терентьевич посмотрел на неё, на ведро, на лопату.
— Так а вы, Жанна Вольдемаровна, — сказал он осторожно, — газон сеять?
— Газон я посею в октябре, — ответила она. — Если будет где. А сейчас дожди с понедельника. Вы что, один всю грядку собрались выкопать? В вашем возрасте? Я на вас всё лето смотрю и удивляюсь, как вы спину не сорвали.
Она взялась за черенок, наступила на лопату сапогом и подняла первый куст. Картошка вывалилась из земли гроздью, светлая, крупная, с синевато-лиловыми глазками.
— Синеглазка, — сказала Жанна Вольдемаровна, глядя на неё. — Я так и думала.
Двор выдохнул так, что это, кажется, было слышно на девятом этаже.
Потом выяснилось то, чего никто в доме не знал, хотя она прожила здесь тридцать лет. Все двадцать восемь завучевских лет Жанна Вольдемаровна вела в школе пришкольный участок. Опытные делянки, сорта, дневники наблюдений, летняя практика для пятых и шестых классов. Каждую осень её ученики копали картошку, а она стояла над ними с тетрадью и записывала урожай с куста. Участок закрыли лет пятнадцать назад, землю отдали под спортивную площадку. Она тогда ничего не сказала. Просто перестала выходить на школьный двор летом.
— А ворчали вы тогда зачем? — спросил Кузьма Терентьевич, когда они дошли до середины первой грядки.
— Затем, что окучивали поздно, — сказала Жанна Вольдемаровна, не разгибаясь. — Я же вам говорила.
— Говорили, — признал он.
— А вы не слушали.
— Не слушал, — признал он снова. — Так ведь выросло.
— Выросло, — сказала она. — Но могло быть больше.
Мальчишки опомнились первыми. Через пять минут они уже ползали по земле и выбирали клубни из-под лопат, складывая их в ведро. Через десять из подъезда вынесли второе ведро и таз. Женщина с таксой отдала таксу соседке и пошла за перчатками. Мужчина с первого этажа постоял, посмотрел, потом ушёл в подъезд и вернулся с садовой тачкой, которая, как выяснилось, восемь лет стояла у него в тамбуре без дела.
— С дачи осталась, — сказал он, ни на кого не глядя. — Дачу продали, а тачку жалко.
Регина спустилась последней. Она хотела только посмотреть. Через полчаса она сидела на перевёрнутом ящике с блокнотом и ручкой и вела учёт, потому что Жанна Вольдемаровна сказала, что без учёта урожай не урожай, а бухгалтер в доме один. Регина записывала вёдра столбиком, ставила палочки, сводила итог, и у неё, к собственному удивлению, это получалось с удовольствием.
К обеду всё было выкопано. Двадцать три ведра картошки. Лук, уже сухой, в двух сетках с балкона. И тыква, которую поднимали вчетвером и везли на тачке до весов. Весы нашлись в квартире на первом этаже, напольные, электронные. Тыкву поставили на них в прихожей, и на табло высветилось тридцать один килограмм. Мальчишки сфотографировали табло для чата, и про колхоз там на этот раз никто не написал.
— А дальше что? — спросила Регина, глядя на вёдра. — Это же куда столько?
— Урожай с общей земли — общий, — сказала Жанна Вольдемаровна тем голосом, каким когда-то объявляла расписание экзаменов. — Значит, общий стол.
Стол собирали полдня, из всего, что было в доме. Кухонный стол с первого этажа. Раскладной, дачный, с балкона пятого. Два журнальных. Гладильная доска, на которой разложили хлеб, потому что ничего длиннее не нашлось. Скатертей принесли шесть, все разные, одну с вышитыми петухами. Картошку варили в больших кастрюлях на трёх кухнях сразу и спускали в лифте, обмотав полотенцами. Из тыквы на третьем этаже сделали кашу с пшеном и пирог, на втором ещё один пирог, и два пирога потом долго спорили, какой лучше.
Сели к шести вечера. Человек сорок. Мужчина с первого этажа сказал, что такой картошки не ел с детства, и съел четыре. Женщины с лавочки сидели все вместе, рядом, как на лавочке, и обсуждали уже не деда, а пироги. Кузьма Терентьевич почти ничего не говорил. Он сидел у края стола, рядом с пнём, и мальчишки по очереди спрашивали его, почему у одной картофелины глазки синие, а у другой нет.
Регина сидела рядом с отцом. Она смотрела, как он отвечает детям, как улыбается, как поправляет кепку, и вдруг поняла, что за полгода в городе он ни разу так не разговаривал. Ни с ней, ни с кем.
Дождь пошёл в понедельник, как и обещали.
В октябре газон никто не сеял. Жанна Вольдемаровна сказала, что поздно, и что земле под зиму лучше отдохнуть под листьями. Кузьма Терентьевич засыпал грядки опавшей листвой с тополей. Семенную картошку, отобранную по клубню, он разложил в ящики на балконе и укрыл старым ватником, как в марте.
В феврале в домовом чате кто-то спросил, будет ли в этом году огород. Через час спросили второй раз. Потом женщина с девятого этажа написала, что хотела бы немного земли под укроп и петрушку. Женщина с таксой написала, что под помидоры. Мужчина с первого этажа написал, что у него тачка, а значит, он тоже в доле. К концу февраля Жанна Вольдемаровна завела список. Почерком завуча, по номерам квартир, с графами «что сажает» и «согласен поливать по графику». В списке было одиннадцать квартир.
Кузьма Терентьевич прочитал список, кивнул и ничего не сказал.
Весь март он пропадал в гараже у мужчины с первого этажа. Там лежали старые поддоны, и он разобрал их на планки. Распилил, обстрогал ножом, заточил с одного конца. Потом сел за стол на кухне, разложил колышки на газете, открыл банку белой масляной краски и тонкой кисточкой, не торопясь, стал писать на каждом фамилию.
Регина спросила, что это. Он сказал: «Увидишь».
В апреле, в среду, в половине шестого утра, он снова вышел во двор с лопатой. К восьми вдоль края асфальта лежали новые грядки, короткие, по две на квартиру. А у каждой в землю был воткнут деревянный колышек с белыми буквами, написанными от руки.
«Ремезова». «Кравцовы, 5 эт.». «Ершовы». «Мухина». «Пестов». «Галиевы». И ещё пять. На одном, у грядки под помидоры, было написано «Хозяин Чарли», потому что фамилию женщины с таксой Кузьма Терентьевич за год так и не узнал, а таксу знал весь двор.
Жильцы выходили из подъезда, останавливались и искали свою фамилию. Находили. Кто-то смеялся, кто-то фотографировал, а мужчина с первого этажа долго стоял над колышком «Пестов» и потом сказал: «Ну надо же. Пестов». Как будто впервые прочитал собственную фамилию со стороны.
Регина вышла последней, в туфлях, с сумкой, на работу. Обошла все грядки по краю и в самом конце, у пня, увидела ещё одну. Двенадцатую. Её не было в списке у Жанны Вольдемаровны, Регина знала точно, она сама проверяла этот список, потому что сводила в нём графики полива.
На колышке белой краской было написано: «Блинова Р.»
Она постояла над ним. Посмотрела на свои туфли. Посмотрела наверх, на окна четвёртого этажа, где у балкона стоял отец с чашкой и делал вид, что смотрит на погоду.
На следующее утро, в шесть, Регина спустилась во двор в старых джинсах и в отцовской куртке с закатанными рукавами. Кузьма Терентьевич молча протянул ей лопату.
Сверху, из окна третьего подъезда, донёсся голос:
— Блинова! Лопату держат не так.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
