В начале 1860-х по улице шёл человек лет тридцати с небольшим. На одной руке у него не хватало двух пальцев. Под ногами, в уличной грязи, лежал кусок чёрного, твёрдого, как кость, материала. Человек нагнулся, поднял его, повертел и сунул в карман.
Дома он положил находку на кухонную плиту и стал смотреть, что с ней будет от жара.
Этого человека звали Джон Джейкоб Бауш. Он торговал очками в Рочестере уже лет восемь и всё это время работал себе в убыток. Через несколько лет его фамилия встанет первой в названии фирмы Bausch & Lomb, которая будет делать линзы, микроскопы и объективы для фотоаппаратов. Но в тот вечер у плиты стоял просто оптик, которому нечем было платить за аренду.
До этого куска резины он прошёл долгую дорогу. И начиналась она в пекарне маленькой немецкой деревни.
Шестой из восьми
Он родился 25 июля 1830 года в Гросс-Зюссене, в королевстве Вюртемберг, на юге Германии. При рождении его записали как Иоганна Якоба Бауша. Сегодня эта деревня стала частью небольшого города Зюссен, а тогда это было несколько улиц, церковь и поля вокруг.
Отец, Георг Бауш, был пекарем. Мать, Анна Шмид, приходилась дочерью лесничему. Детей в семье было восемь, Якоб родился шестым.
Когда ему было шесть лет, мать умерла родами. Детство после этого, как пишут его биографы из Германского исторического института, вышло неласковым. Отец работал в пекарне, на присмотр за младшими у него не оставалось ни времени, ни сил. Мальчик рос сам по себе.
Лет в шестнадцать Якоб потерял и отца: Георга Бауша унёс тиф.
Хозяйство и родительский дом взял на себя самый старший брат, Иоганн Георг. Для младших он стал вместо отца. И для Якоба он сделал то, что потом решило всю его жизнь.
Брат-оптик
Иоганн Георг Бауш выучился двум ремёслам сразу. Он был токарем по дереву и оптиком. В деревне это сочеталось легко: токарь вытачивал ручки, рамки и футляры, а оптик шлифовал к ним стёкла.
Младшего брата он посадил рядом с собой. Якоб научился точить дерево на станке, шлифовать и полировать линзы, собирать очки. Американский биографический справочник отмечает, что из двух ремёсел юноше больше нравилось второе. Стоять над точильным кругом и следить, как мутное стекло становится прозрачным, ему было интереснее, чем гнать стружку.
Шлифовка линз в те годы была делом рук. Заготовку из стекла прижимали к вращающейся чаше с мокрым абразивом и водили по кругу, пока она не принимала нужную кривизну. Потом полировали. Одна пара хороших очковых стёкол требовала часов терпения. Станок крутили ногой.
Сам Якоб потом вспоминал, что дома его ждала бы «скромная жизнь, и не больше». «Наша семья поколениями держалась одного места», писал он в мемуарах, которые сын издал в 1911 году.
Ему одного места было мало.
Мастерская в Берне
В 1848 году, в восемнадцать лет, Якоб уехал в Швейцарию, в Берн. Там нашлось место в маленькой оптической мастерской: хозяин торговал очками и чинил их.
Работник у хозяина был один. Сам Якоб.
Он шлифовал стёкла, собирал оправы, принимал заказы, бегал по поручениям. Платили мало. Тот же справочник называет цифру: около 36 центов в день, если пересчитать на доллары. В другом пересказе той же истории сказано, что за день он делал шесть пар очков, а продавались они по шесть центов за пару. Цифры сходятся.
На такие деньги в Берне можно было прожить, но едва-едва. Отложить что-то на своё дело не выходило. Да и своё дело в чужом городе без связей и капитала казалось мечтой.
Урожаи несколько лет подряд выходили плохими, торговля шла туго, и многие ремесленники в Швейцарии и южной Германии сидели без заказов. Тысячи людей в те годы собирали вещи и уезжали за океан.
Якоб уезжал не от чего-то, а за чем-то. Он искал работу, за которую платят.
Письмо от друга
Зимой 1848 года Якоб получил письмо от приятеля из родного Гросс-Зюссена. О чём именно они переписывались, неизвестно. Но после этой переписки Бауш решил ехать в Америку.
Почему именно туда, биографы точно сказать не могут. Сам он объяснял коротко. В Германии и Швейцарии у него была бы та же жизнь, что у отца и деда: работа от темна до темна и хлеб на столе. В Америке, как рассказывали все, кто туда уехал, рук не хватало и платили за них лучше.
Ему было восемнадцать лет. Денег почти не было. Профессия была, хоть и не самая ходовая.
Сорок девять дней
26 апреля 1849 года Якоб Бауш ушёл из Гросс-Зюссена. Дорога до океана сама по себе была путешествием: поездом, потом лодкой по реке, через голландский Роттердам до французского Гавра. В Гавре пришлось ждать судна почти две недели.
Плыли под парусами. Переход через Атлантику занял сорок девять дней, и погода, судя по его мемуарам, почти всё время была штормовой. Спали пассажиры на грубых деревянных нарах в трюме. Еду варили себе сами, на открытом огне прямо на палубе, и еда эта была скудной.
Семь недель качки и сырости, и ни одного дня на твёрдой земле.
Наконец показался Нью-Йорк. «Вот она, богатая новая земля, земля возможностей», так много лет спустя описывал Бауш то, что чувствовал на причале.
Земля возможностей встретила его советом: езжай на запад. В портовом городе приезжих было слишком много, работы на всех не хватало. Компания, с которой Якоб плыл, двинулась вглубь штата Нью-Йорк, к озёрам.
Буффало
Добрались до Буффало. Там была большая немецкая община, говорили на родном языке, и Бауш решил остаться. Попутчики разошлись кто куда.
Скоро выяснилось, что оптик Буффало не нужен. Отдельного оптика в общине не было, очки продавали заодно с другим товаром, и шлифовальщик стёкол из Берна никому не понадобился.
Несколько месяцев он хватался за любую работу. Был помощником повара. Работал токарем по дереву, вот где пригодилась вторая наука старшего брата.
В начале 1850 года Бауш занял денег на дорогу и перебрался восточнее, в Рочестер. По одной из версий, из Буффало его выгнала холера, которая тогда ходила по городам на Великих озёрах.
Рочестер стоял на реке Дженеси, у водопадов, и вода крутила там колёса мельниц. Город называли мучной столицей Америки. Немцев в нём тоже жило много.
Доллар в день
В Рочестере Бауш снова встал к токарному станку. Платили доллар в день. Так он проработал около трёх лет.
Доллар в день не давал умереть с голоду, но и только. Однажды хозяин ночлежки выставил его на улицу: платить за комнату было нечем.
Мысль об очках не отпускала. Наконец Бауш решился. Он написал брату Иоганну Георгу в Германию и потребовал свою долю отцовского наследства. Брат прислал деньги. На них Якоб заказал из Германии партию готовых очков.
Своей лавки у него не было. Он договорился с немецким часовщиком на главной улице города, Мейн-стрит, и снял у него место в витрине. Очки легли за стекло рядом с карманными часами.
Покупатели не шли. Американцы проходили мимо, а объясниться с ними Бауш толком не мог: по-английски он говорил плохо. Продал он почти ничего.
Через какое-то время он сдался. Очки забрал, витрину освободил и вернулся к станку.
Барбара
Примерно в те же годы Бауш женился. Его женой стала Барбара Циммерман, подруга детства. Она тоже уехала в Америку в 1849 году и работала прислугой в домах Буффало и Рочестера.
Позже у них родятся четверо сыновей и две дочери. Старшего назовут Эдвардом.
А пока молодые жили бедно. По подсчётам, которые приводит отраслевой журнал американских оптиков, после свадьбы у них на двоих было семь долларов пятьдесят центов. Больше не было ничего.
Пила
Через семь недель после свадьбы, если верить семейному преданию, случилось то, что перевернуло всю его жизнь.
В мастерской работала циркулярная пила. Зубчатый диск крутился быстрее, чем глаз успевал его разглядеть. Одно неловкое движение.
Бауш лишился двух пальцев.
Точную дату этого несчастья биографы не установили. Ясно только, что случилось оно до 1853 года и что лечился он долго, месяца четыре. Токарем он больше работать не мог. Станок требует обеих рук, и рук целых.
Молодую семью тогда поддержали земляки из немецкого гимнастического общества Рочестера. Помогали и деньгами, и участием, пока он не встал на ноги.
Был среди тех, кто помогал, и один человек, который потом окажется важнее всех.
Столяр Генри Ломб
Генри Ломб был на два года старше Бауша. Родился он в 1828 году в Бургхауне, в немецкой земле Гессен. В Америку приехал в тот же 1849 год. По ремеслу он был столяром-краснодеревщиком.
Ломб снимал комнату в доме Баушей. Одно время он даже работал у Якоба.
Холостяк, он жил скромно и откладывал, что мог. К началу 1850-х у него накопилось шестьдесят долларов. Это было всё, что он скопил в Америке.
Шестьдесят долларов и рукопожатие
Токарем Бауш быть больше не мог. Оставалось то, чему брат учил его в первую очередь: стёкла и очки. Только на этот раз нужна была не витрина у часовщика, а настоящая лавка.
Денег на лавку не было. И тогда Генри Ломб отдал ему свои шестьдесят долларов.
Условие было одно, и договорились о нём на словах. Если дело когда-нибудь начнёт приносить прибыль, Ломб станет в нём равным партнёром. Никаких бумаг, никаких нотариусов. Два немца пожали друг другу руки. Эту сцену потом пересказывали в каждой истории компании.
Справочники называют сумму чуть по-разному: шестьдесят долларов, шестьдесят два. Сам факт не спорит никто.
В 1853 году в торговой галерее Рейнольдс-аркейд открылась лавка «Дж. Дж. Бауш, оптик». Помещалась она на балконе галереи, наверху, куда покупателю ещё надо было подняться. Торговал Бауш очками, увеличительными стёклами, подзорными трубами, театральными биноклями, термометрами.
Почти всё это присылал из Германии брат Иоганн Георг. Часть очков, как пишут, брат отпускал в долг: Якоб обещал рассчитаться за полгода.
Рекламу Бауш давал в местную газету на немецком языке. Американцы её прочесть не могли, но немецкая община Рочестера узнала, что у неё теперь есть свой оптик.
Таких магазинов в Америке тогда было мало. Очки обычно продавали ювелиры, часовщики и аптекари, как побочный товар. Лавка, где торговали только оптикой, была почти новостью.
Годы без прибыли
Новость эта не кормила.
Дело шло в убыток год за годом. Семья жила в долг. Бауш брал новые займы, чтобы отдать старые. Ломб, который в 1855 году стал наконец партнёром, по-прежнему жил у Баушей. Оба брались за любую подработку.
Один из биографов приводит характерную деталь: друзья подрабатывали тем, что вставляли людям разбитые оконные стёкла. Резать стекло и подгонять его по размеру оптик и столяр умели.
Бауш ездил по соседним городкам и продавал очки вразнос. Ломб оставался в лавке.
В 1856 году Бауш подписал новый договор аренды на комнату номер пять в той же галерее. Договор сохранился, и рочестерский историк Арч Меррилл в 1958 году подробно его разобрал. Первые пять месяцев полагалось платить по тридцать долларов в месяц, потом по тридцать два. По договору платить следовало вперёд.
Вперёд Бауш не заплатил ни разу. За октябрь 1857 года он рассчитался в два приёма. За последние полгода аренды выписал долговую расписку.
Ещё в 1856 году он дал лавке громкое имя: «Оптический институт Рочестера». Название звучало солидно. Денег от него не прибавилось.
Однажды положение стало совсем отчаянным. Бауш сел на пароход и поплыл обратно через океан, в Германию, к тестю. Просить денег. Тот же путь, что когда-то занял сорок девять дней, только теперь в обратную сторону и с протянутой рукой.
«Шли годы, а мы так и не получили никакой выгоды», вспоминал он об этом времени в мемуарах.
К началу 1860-х, по подсчётам биографов, Бауш задолжал своему партнёру около тысячи долларов. Дело стояло уже лет восемь. Любой здравомыслящий человек на месте Ломба забрал бы, что ещё можно, и ушёл.
Ломб не ушёл.
Письмо, ушедшее не тому
В те же годы случилась история, которая объясняет, откуда у немца Якоба Бауша взялось английское имя.
В Рочестере жил ещё один человек по имени Якоб Бауш. Однажды важное письмо, адресованное оптику, попало к его тёзке. Чтобы такого больше не повторялось, оптик стал подписываться на американский лад: Джон Джейкоб Бауш, или коротко Дж. Дж. Бауш.
Так эту историю пересказывает Германский исторический институт, который подробно изучил его биографию. С английским именем, к тому же, проще было разговаривать с американскими покупателями.
Кусок резины
А теперь вернёмся к той улице, с которой всё начиналось.
Очки в середине XIX века были вещью дорогой. Тонкие проволочные оправы делали из золота. Толстые оправы вытачивали из рога, чаще всего из оленьего, привезённого из Европы, или из черепахового панциря. Рог надо было распилить, распарить, выгнуть и долго обрабатывать вручную. Для простого рабочего человека очки были почти роскошью.
Бауш и сам делал роговые оправы. Тут пригодились и токарные навыки, и терпение. Только роговая оправа стоила дорого, а покупатели у него были небогатые.
И вот в начале 1860-х он поднял на улице кусок вулканита. Так называли твёрдую резину: каучук, сваренный с большой долей серы, пока он не становился чёрным, плотным и звонким. Из вулканита тогда делали гребни, ручки, пуговицы. Об оправах для очков никто не думал.
Бауш принёс находку домой и начал опыты. Как пишет отраслевой журнал американских оптиков, он разогревал вулканит прямо на кухонной плите. Нагретый, материал становился податливым, его можно было выгнуть, а остыв, он снова твердел.
Получалось то, что нужно. Оправа из вулканита выходила прочной, лёгкой, не боялась влаги и стоила заметно дешевле роговой. Её можно было не вытачивать часами, а формовать.
Английская Википедия пересказывает это коротко: Бауш понял, что может делать оправы прочнее и дешевле прежних, и очень скоро перестал успевать за спросом.
Очки в чёрной резиновой оправе пошли нарасхват. Впервые за много лет в лавке на балконе Рейнольдс-аркейд появились деньги. Бауш нанял работников, к 1863 году их было уже четверо.
Вода вместо ноги
Дальше всё пошло быстро, по крайней мере по сравнению с прежними годами.
В 1864 году фирма стала называться «Бауш и Ломб, оптики». Обещание, данное за шестьдесят долларов, было выполнено: партнёры стояли на вывеске рядом. Ломб взял на себя продажи и деньги. Бауш остался в мастерской, у станков.
В 1866 году компаньоны договорились с фабрикой, которая делала резиновые гребни, и основали «Вулканитовую компанию оптических инструментов». Так у оправ появился надёжный поставщик вулканита.
Шлифовальные круги у Бауша раньше крутили ногой, педалью, как у брата в деревне. Мастерская переехала в здание у водопадов на реке Дженеси, и станки стала крутить вода. В начале 1870-х партнёры построили первую в Америке машину для серийного производства очков.
Бывший токарь, которому пила оставила восемь пальцев, теперь придумывал станки, на которых работали другие.
Микроскопы
В 1876 году фирма получила имя, под которым её знают до сих пор: «Bausch & Lomb». В том же году она начала делать микроскопы и повезла их на Всемирную выставку в Филадельфию, приуроченную к столетию Соединённых Штатов.
Потом были объективы для фотоаппаратов, с 1883 года. Потом очковые линзы, бинокли, телескопы. Бауш сотрудничал с немецкой фирмой «Карл Цейс». К 1900 году компания продала около тридцати тысяч микроскопов и вышла на третье место в мире.
Делом всё больше управлял старший сын, Эдвард Бауш. Сам основатель отошёл от дел только в конце 1924 года, но и после этого приходил в цеха.
Генри Ломб умер в 1908 году.
Джон Джейкоб Бауш прожил девяносто пять лет. Он умер 14 февраля 1926 года в Рочестере, в городе, куда когда-то приехал на занятые деньги. Память его почтили около трёх тысяч работников компании.
Компания пережила своего основателя на сто с лишним лет. В 1930-х она выпустила солнцезащитные очки, которые потом стали отдельной маркой Ray-Ban. Позже, как пишет Рочестерский технологический институт, Bausch & Lomb первой вывела на рынок мягкие контактные линзы.
Восемь пальцев
Всю его дорогу до того куска резины можно пересказать в несколько строк.
Шестой ребёнок деревенского пекаря, рано оставшийся без матери. Старший брат, который научил его точить дерево и шлифовать стёкла. Мастерская в Берне за тридцать шесть центов в день. Сорок девять дней штормового океана. Помощник повара в Буффало, токарь за доллар в день в Рочестере, постоялец, которого выставили из ночлежки.
Очки за стеклом у часовщика, которые никто не покупал. Циркулярная пила. Друг-столяр, отдавший ему все свои шестьдесят долларов под честное слово. Восемь лет без прибыли, чужие разбитые окна, поездка через океан к тестю за деньгами.
А потом кусок чёрной резины на мостовой, который любой другой прохожий просто перешагнул бы.
Бауш его поднял.
