Дождливое утро 14 февраля 1985 года. Пасадена, Калифорнийский технологический институт, тот самый Калтех. Один из учёных совиной лаборатории позвал к себе в кабинет молодую сотрудницу и сказал, что есть птенец сипухи с повреждённым крылом.
А потом добавил фразу, с которой, если верить книге, всё и началось.
«Стейси, ему нужен постоянный дом», сказал он.
Двадцать три года спустя Стейси О’Брайен откроет этой сценой свою книгу. Первая строчка там звучит так: «Дождливым утром в День святого Валентина 1985 года я влюбилась в четырёхдневного птенца сипухи».
Ему было четыре дня. Ей предстояло прожить рядом с ним девятнадцать лет.
Существо, собранное из чужих деталей
Птенец был настолько мал, что не держал голову и не мог согреть себя сам. Глаза ещё не открылись. На макушке торчал клочок белого пуха, вдоль спины шли три ряда пушинок, всё остальное было розовым и голым.
О’Брайен описывала его без всякого умиления, зато очень точно: длинные нескладные ноги торчали в стороны, непомерно большие когти цеплялись за всех, кто брал его в руки, на месте крыльев были два бугорка, а голова, похожая на птеродактилью, качалась из стороны в сторону.
«Казалось, будто его собрали из обломков, оставшихся от множества разных существ», написала она.
И тут же призналась, что пропала: он показался ей самым чудесным созданием на свете, прекрасным именно в своей беспомощности.
Почему его нельзя было выпустить
Обычно с такими птенцами поступают иначе. В реабилитационных центрах их выкармливают через кукол-сипух, чтобы малыш не привязался к человеку и не перепутал, кто он такой. Так поднимали на крыло канадских журавлей и калифорнийских кондоров, которых потом возвращали в природу.
С этим птенцом схема не работала.
У него был повреждён нерв в одном крыле. Формулировка в книге осторожная и именно поэтому убедительная: со временем он, возможно, смог бы летать достаточно уверенно, чтобы иногда охотиться, но выносливости, которая нужна дикой сипухе, это крыло набрать не могло никогда.
Иными словами, дорога на волю для него была закрыта не наполовину, а совсем. Ему нужен был не сезон в вольере, а вся жизнь под крышей.
В лаборатории это понимали лучше кого бы то ни было. Учёный, которого О’Брайен называет в книге доктором Роненом Пенфилдом, предложил ей не просто приют, а исследование. Зоопарки и институты, объяснил он, переполнены совами, которых нельзя вернуть в природу, а вот длительное наблюдение за одной птицей вблизи, в обычной квартире, изо дня в день, не получалось ни у кого.
И добавил довод, который решил дело: глаза у птенца ещё закрыты, значит, если забрать его прямо сейчас, он импринтируется, то есть запомнит человека как своего.
О’Брайен вспоминала, что ей одновременно хотелось перепрыгнуть через стол и закричать «да», и было страшно от размера ответственности. Вслух она произнесла что-то ровное и профессиональное про то, что ей нужно кое-что устроить, но она с радостью его возьмёт.
Птенца назвали Уэсли.
Кленовый сироп и лицо-сердечко
Тем, кто никогда не держал сипуху в руках, О’Брайен объясняет простыми вещами.
Сипухи пахнут. Не резко, а сладко, чем-то средним между кленовым сиропом, ирисками и нагретой подушкой. Биологи в Калтехе, по её словам, утыкались лицом в шею своей птицы и дышали этим запахом, и это было довольно опьяняющее занятие для взрослых серьёзных людей.
Сипуха размером с ворону, около сорока пяти сантиметров от головы до хвоста, весит меньше килограмма, а размах крыльев у неё под четыре фута, то есть больше метра. Перья золотистые с белым. И лицо, из-за которого её ни с кем не спутаешь: белое, плоское, в форме сердца.
В семействе сипуховых семнадцать видов, они живут на всех континентах, кроме Антарктиды. В лаборатории работали с Tyto alba, единственным видом этого семейства, который водится в Северной Америке. Все прочие совы мира относятся к другому семейству, к «обычным совам». Уэсли был представителем «необычных».
Ещё одна деталь, которая многое объясняет в дальнейшем: у сипухи кора мозга занята в основном звуком, а не картинкой. Она живёт в мире, где главное — слух. О’Брайен сразу задумалась, как это уживётся с человеческим бытом, где всё построено на том, что видно глазами.
«Путь совы»
Первая глава книги называется «Путь совы». Это её собственный термин, и он не про красоту оперения.
Совы образуют пару на всю жизнь. И если сова теряет свою половину, она не обязательно ищет новую. Она может отвернуться к дереву, на котором сидит, и замереть, глядя в одну точку, в глубокой тоске.
«Такая глубина горя показывает, как сильно совы умеют чувствовать и насколько они преданы своей паре», пишет О’Брайен.
И сразу после этого ставит короткую фразу: это и есть путь совы.
Вся её книга, по сути, разворачивание этой мысли. Птица, которую принято считать холодной, отстранённой и немного жутковатой, на близком расстоянии оказывается существом с характером, упрямством, чувством юмора и очень длинной памятью на привязанность.
Сама О’Брайен, кстати, шла к совам без всякого восторга. До этого она работала с приматами и боялась, что после обезьян, которые почти люди, птицы покажутся скучными. Совы представлялись ей чем-то вроде фарфоровых фигурок из бабушкиной коллекции. Она честно пишет, что согласилась на совиную вакансию главным образом потому, что та была полной и хорошо оплачивалась.
Через полгода она любила этих, как она их называет, дерзких и эмоциональных созданий не меньше, чем маститые учёные, отдавшие им годы.
Девочка, которая учила суахили
Чтобы понять, почему она вообще сказала «да», стоит заглянуть чуть назад.
Отец О’Брайен работал в Лаборатории реактивного движения, JPL, одном из подразделений Калтеха. Он водил дочерей к океану и в национальный лес Ангелес-Крест, который начинался прямо за их домом, и учил наблюдать за животными, не мешая им. Она вспоминала, что каждая такая встреча была для неё как разговор с разумной жизнью с другой планеты.
Ребёнком она научилась выманивать осьминогов из укрытий: замирала с рукой у прибрежных камней, и любопытный осьминог сам подбирался щупальцами, а осмелев, расползался по её ладоням.
В её комнате стояли банки с «экспериментами». Однажды там жили двести шелкопрядов, которые превратились в двести бабочек, и по вечерам их приходилось смахивать с постели, прежде чем лечь спать. Убираться в этой комнате никто, кроме неё, не соглашался.
Отец водил её на лекции в Калтех, и там она впервые увидела Джейн Гудолл. Девочка была так уверена, что станет делать в Африке ровно то же самое, что потребовала учить её суахили. В следующий приезд Гудолл она подошла к ней и попробовала заговорить на выученном языке.
Была и совсем другая линия. Стейси с сестрой Глорией пели в голливудских студиях: начали в пять и три года с семейной группы, потом пошли рекламные ролики, музыка к фильмам, бэк-вокал. В семидесятые их голоса звучали в кампаниях McDonald’s и Pizza Hut и на записях Карпентеров, Джона Денвера, Барри Манилоу и Гленна Кэмпбелла. Дядя, Кабби О’Брайен, был одним из первых мышкетёров у Диснея.
Музыка осталась в семье, а она в 1985 году получила диплом биолога в колледже Оксидентал.
Ровно в том же году в её жизни появился Уэсли.
Двадцать восемь тысяч мышей
Сипуха ест мышей. Только мышей. Это не прихоть и не диета, это единственный способ дать ей всё, что нужно организму, и обойти этот пункт нельзя никак.
Девятнадцать лет О’Брайен закупала мышей оптом.
Цифру, которую потом приводили все рецензенты, посчитали по её книге: около двадцати восьми тысяч мышей за всю жизнь Уэсли. Если разложить это число на дни, получится примерно по четыре в сутки.
За сухой арифметикой стоит очень конкретный быт. Морозильник, занятый не пельменями. Поставщик, к которому нужно ездить. Расчёт запаса на отпуск, которого поэтому почти не было. И обязательная договорённость с каждым, кто когда-либо заходил в этот дом и открывал холодильник.
Ни один человек, соглашаясь взять птенца, не думает про двадцать восемь тысяч чего бы то ни было. Про это думает тот, кто прожил с птенцом девятнадцать лет.
Двадцать оттенков одной просьбы
Самое интересное началось, когда Уэсли принялся разговаривать.
У сипух есть набор врождённых звуков: писк голодного птенца, шипение, щелчки, тот самый сиплый крик, из-за которого вид и получил русское имя. Уэсли взял этот набор и стал его достраивать.
О’Брайен рассказывала в радиоинтервью, что он выработал собственные варианты каждого нормального совиного звука, и каждый вариант означал что-то определённое. Одного только «просительного» писка, того самого, которым птенцы выпрашивают еду, у него набралось вариаций двадцать.
Одна означала «хочу воды». Другая — «дай журнал, буду рвать». Третья — что-то ещё, понятное им двоим.
«У него была собственная языковая система», говорила она.
Плюс к этому он, по её наблюдениям, начал понимать английские слова. Не команды, которым его учили, а обычную речь, звучавшую вокруг. Сова, у которой мозг заточен под звук, слушала человеческий дом девятнадцать лет подряд, и было бы странно, если бы она не сделала из этого выводов.
А ещё он строил для неё гнёзда. И приносил ей мышей.
Это не милая шалость, а вполне серьёзное совиное поведение: так самец ухаживает. Уэсли импринтировался на человека, и в его картине мира этот человек был и мамой, и парой. К её кавалерам он относился ровно так, как положено относиться к посторонним самцам на своей территории, то есть без всякого восторга, и О’Брайен пишет об этом с юмором, но и с пониманием, что тут ничего не поделаешь.
Собаку можно переучить. Сова не социальное животное, и «переучить» — это не про неё. С ней можно только договариваться и подстраиваться.
Ритуал перед сном
Одну сцену она читала вслух на радио, и она, пожалуй, лучше всего объясняет, почему книга получилась такой, какой получилась.
О’Брайен вспоминала: «Все наши годы вместе у нас почти каждый вечер перед сном был ритуал обнимания. Я подхватывала его, подставив ладонь под животик, а потом укладывала на левую руку, и голова его лежала у меня в ладони».
Взрослая сипуха весит меньше килограмма. Девятнадцать лет подряд, почти каждый вечер.
Вода, журналы и следы на всём
Уэсли любил воду.
Для совы это чудачество. Перья у сипухи не водоотталкивающие, намокшая птица теряет главное своё преимущество, бесшумный полёт, и потому совы к воде относятся с прохладцей. А Уэсли залезал в ванну и плескался там с откровенным удовольствием.
Ещё он рвал журналы. Стопками. Это была игра, и О’Брайен подкладывала ему новые, потому что жизнь птицы, которая не может улететь на охоту, приходится наполнять чем-то другим: разговором, вознёй, придуманными забавами.
В книге есть фраза, которую любят цитировать рецензенты и которая честнее любых признаний в любви: «Уэсли оставил след почти на каждой вещи, которая у меня была, и я отдавала его прихотям всё больше и больше своего имущества: одежду, книги, бумаги, одеяла, мебель».
Это, к слову, отличная иллюстрация того, что совы вообще-то игруны. О’Брайен описывала, как в коридорах совиной лаборатории заставала птиц за самостоятельно изобретёнными играми: сова сталкивала карандаш со стола, смотрела, как он падает и катится, потом слетала следом, разворачивалась в воздухе и прыгала на него. Знакомые с кошками узнают этот сюжет с первого раза.
Год, когда слегла она
Примерно на середине их общей жизни история перевернулась.
Мигрени, которые О’Брайен годами не лечила, обернулись опухолью мозга. Доброкачественной, но неоперабельной: трогать её было нельзя. Началась полоса постоянной боли и обмороков, и полоса эта была долгой и очень тёмной.
В книге она пишет об этом прямо, без попыток выглядеть сильной. Были дни, когда вставать не хотелось вовсе и будущее выглядело беспросветно.
И был Уэсли, который ждал.
Сова не умеет позвонить, не умеет открыть холодильник, не умеет объяснить соседям, что ей нужно. Всё, что у неё есть, — один человек. Если этот человек не встанет, не встанет и она.
О’Брайен говорит об этом почти буднично: забота об Уэсли давала причину продолжать. В аннотации к её книге это сформулировано сильнее: учёную вытащила из беды настойчивая любовь дикой птицы.
Ни одна из формулировок не преувеличение. Она девятнадцать лет держала на себе жизнь существа, которое без неё не выжило бы. В какой-то момент выяснилось, что конструкция эта держит и в обратную сторону.
Девятнадцать лет
Теперь стоит вернуться к цифре из заголовка и посмотреть на неё глазами орнитолога.
В природе сипухам живётся тяжело. Большинство птенцов не переживает первого года. По данным кольцевания средняя продолжительность жизни выходит меньше двух лет; те, кто пережил первую зиму, в среднем дотягивают до четвёртого года. Рекорды измеряются совсем другими числами и потому и считаются рекордами: самая старая окольцованная сипуха Британии прожила пятнадцать лет с небольшим.
Под присмотром человека сипухи живут по-другому: пятнадцать, двадцать лет — обычное дело для птицы, у которой есть еда, тепло и покой.
Уэсли прожил девятнадцать. Тот самый птенец, который в четыре дня не держал голову и которому не оставили ни единого шанса на воле.
К старости он ослеп. И умер на руках у той, кто забрала его дождливым февральским утром. Шёл 2004 год.
Ни одной сцены страданий в книге по этому поводу нет. Есть спокойная и светлая благодарность за то, что он прожил свои девятнадцать лет так, как хотел: в тепле, с журналами, с ванной, с вечерним ритуалом и с человеком, который выучил двадцать оттенков его писка.
Книга
Писать она села, когда его не стало.
«Wesley the Owl: The Remarkable Love Story of an Owl and His Girl» вышла в 2008 году, попала в список бестселлеров The New York Times и была переведена на восемь языков. В ней двести с небольшим страниц, и это одновременно мемуар и совершенно нормальная научная работа: девятнадцать лет ежедневных наблюдений за одной сипухой вблизи, которых до того не делал никто.
Заглавие про «любовную историю совы и его девушки» звучит сентиментально ровно до того момента, пока не прочитаешь первую главу и не поймёшь, что автор имеет в виду буквально то, что написано. Сова образует пару на всю жизнь. Уэсли выбрал одного человека и не менял решения девятнадцать лет.
Он не улетел не потому, что не хотел. Он просто никогда не мог.
А она, узнав об этом в первый же день, всё равно сказала «возьму» 🤍
