Бруклин, 1906 год. Вечер четверга, у дверей театра Кини толкается очередь. Внутри пахнет табаком, пудрой и жареным арахисом. Сегодня любительский вечер: на сцену выйдет кто угодно, кому не лень, а зал будет решать, кто тут талант, а кто посмешище.
У входа стоит худая черноволосая девчонка с длинным носом и большими тёмными глазами. В кармане у неё ровно четвертак. На эти деньги она рассчитывала купить билет, но кассир говорит, что остались только места по полдоллара.
Девчонка думает секунду. И заявляет, что вообще-то она участница, её ждут за кулисами.
Через полчаса эта самая девчонка будет стоять в луче прожектора, а на сцену к её ногам полетят монеты. Через четыре года её имя появится в программке самого роскошного шоу Бродвея. А через полвека о ней поставят мюзикл, и Барбра Стрейзанд получит «Оскар», сыграв её в кино.
Её звали Фания Борах. Весь мир запомнит её как Фанни Брайс.
Форсайт-стрит и отцовская стойка
Фания родилась 29 октября 1891 года на Форсайт-стрит, в Нижнем Ист-Сайде Нью-Йорка. Это был район, куда со всей Европы съезжались эмигранты: тесные доходные дома, бельё на верёвках между окнами, тележки торговцев, крик на десятке языков.
Мать, Роуз Штерн, приехала в Америку из Венгрии десятилетней девочкой. Отец, Чарльз Борах, был родом из Эльзаса, и в округе его звали Французом Чарли. Он стоял за барной стойкой, а мать держала на себе всё остальное: деньги, детей, хозяйство. Фания была третьей из четверых. Старше неё были Филип и Кэрри, младше брат Луис, который потом тоже выйдет на сцену под именем Лью Брайс.
Брак родителей трещал с самого начала. Чарли тянуло к картам и к лёгким деньгам, к затеям, которые должны были озолотить семью, а на деле опустошали кассу. Роуз работала, считала, откладывала. Биографы потом напишут, что практичность у Фанни была от матери, а артистизм, пожалуй, от отца.
Какое-то время семья жила в Ньюарке, штат Нью-Джерси. В 1896 году родители купили там лавку, где торговали конфетами и сигарами, и поселились над ней. Неподалёку был театр Бланси. Девочка, которой положено было сидеть на уроках, пробиралась туда и тайком смотрела представления с балкона. Мать долго ничего не знала. А когда узнала, походам пришёл конец.
Потом Борахи держали салун на Лафайет-стрит в Манхэттене. Роуз управляла им от пивоваренной компании. И тут у Фании появилась своя первая публика. По воскресеньям утром, вспоминала она, она пела и плясала прямо на барной стойке, а отец смотрел и посетители смеялись.
Бруклин и один четвертак
После шестнадцати лет брака Роуз решилась. Она продала салун, ничего не сказав мужу, забрала четверых детей и переехала в Бруклин.
Фания росла длинной и нескладной. Красавицей её не называл никто: слишком худая, слишком носатая, слишком громкая. В школе она отсиживала через раз и в конце концов бросила её после восьмого класса. Зато она уже знала, что умеет держать внимание. Ещё раньше она пела за монетки на Кони-Айленде, где отдыхающие бросали мелочь уличным артистам.
Театр Кини в центре Бруклина был тогда главным водевильным залом района. Раз в неделю там устраивали любительский вечер. Кто угодно мог выйти на сцену и попытать счастья. Победителю давали денежный приз, неудачника зал освистывал, а то и прогонял со сцены.
Годы спустя в интервью она рассказывала, как всё вышло. «В театре Кини устраивали любительский вечер, и я до смерти хотела туда попасть», — вспоминала Фанни. На входной билет за четвертак она заработала сама: шила детские платьица.
Четвертак у неё был. Но, как пишут биографы, у кассы ей предложили только места по пятьдесят центов. Вторых двадцати пяти центов взять было неоткуда. И тогда четырнадцатилетняя Фания сказала, что она участница конкурса и ей нужно за кулисы.
Ей поверили. Её пропустили бесплатно.
Подружки, пришедшие с ней, подталкивали: раз уж ты здесь, иди и пой по-настоящему. По её собственному рассказу, всё решилось само собой. Задёрганный управляющий хотел поскорее от неё отделаться и выпихнул её на сцену даже раньше очереди.
Монеты на сцене
Она вышла без репетиции, без аккомпаниатора, с которым договорилась бы заранее, без платья для выступления. Пела популярную тогда сентиментальную балладу с длинным названием: «Когда знаешь, что тебя не забыла девушка, которую ты не можешь забыть».
Зал слушал. А потом на сцену полетели монеты.
Так в Бруклине благодарили артиста. Если номер нравился, зрители бросали на доски мелочь, и она звенела вокруг ног исполнителя. Фанни запомнила этот звон на всю жизнь. «А когда публика начала бросать в меня никели и пенни, я решила, что сцена и будет моей профессией», — говорила она потом.
Сколько там было денег, источники расходятся. В одних пересказах около четырёх долларов мелочью, в других больше двадцати. Зато в главном сходятся все. Хозяин театра Фрэнк Кини вручил ей первый приз, десять долларов. Девочка, которая полчаса назад не могла наскрести на билет, ушла домой с десяткой в кулаке и с карманом, полным меди.
Мать, увидев выигрыш, впечатлилась. Роуз, которая так строго гоняла дочь с театральных балконов, вдруг посмотрела на её затею совсем другими глазами.
Следующие полгода Фания ходила по любительским вечерам Кини как на работу и почти всегда забирала первый приз. Она быстро поняла, что зал любит смеяться больше, чем вздыхать. И начала изображать акценты: идиш, немецкий, ирландский. Публика покатывалась.
Сцену она изучала, как охотник изучает зверя. Позже она говорила, что научилась следить за каждым движением зала и опережать его.
Роуз подсчитала доходы и подтолкнула дочь в Манхэттен: там за вечер платили больше. Сама Фанни потом вспоминала о матери с восхищением и с усмешкой одновременно. Мать не умела ни читать, ни писать, говорила она, зато считать умела будь здоров.
«Марш обратно на кухню!»
Работать она пошла туда, где платили сразу. Какое-то время Фания пела в манхэттенском никельодеоне, маленьком кинозале, где за пять центов крутили короткие фильмы, а между сеансами выступали певцы. Песню иллюстрировали картинки на экране, певица стояла сбоку и выводила куплет за куплетом.
Там она и услышала новость, от которой у любой девчонки с амбициями закружилась бы голова. Сам Джордж М. Кохан набирал хор для нового мюзикла «Разговоры о Нью-Йорке».
Кохан в те годы был королём Бродвея. Он сочинял песни, ставил спектакли, сам в них играл и плясал. Попасть к нему в хор было всё равно что вытащить счастливый билет.
Фанни пришла на прослушивание, спела и прошла. Ей положили восемнадцать долларов в неделю. Для пятнадцатилетней девчонки из Бруклина это были огромные деньги.
Беда была в одном. Шоу Кохана держалось на танцах. Хористки должны были двигаться слаженно, легко, как одна. А Фанни была длинной, угловатой и, как она сама потом охотно признавала, танцевать не умела совершенно. Руки и ноги у неё жили каждая своей жизнью.
Долго это не продлилось. Как пересказывают биографы, однажды на репетиции Кохан заметил её в шеренге и рявкнул через весь зал: «Эй, ты, с пляской святого Витта! Марш обратно на кухню!» Пляской святого Витта в те времена называли болезнь, при которой человека дёргает в судорогах.
Её уволили ещё до премьеры. Спектакль открылся в декабре 1907 года без неё.
Многие на её месте махнули бы рукой на сцену. Фанни сделала другой вывод. Если ноги её не слушаются, пусть зал смеётся над тем, как они не слушаются. Нелепость, за которую её выгнали у Кохана, через несколько лет станет её фирменным приёмом.
Бурлеск и чужая фамилия
Дальше была школа, о которой не пишут в учебниках. Фанни ездила с маленькой трупкой учеников, где не платили ни цента. Она шила костюмы, мыла полы, выгуливала собаку руководительницы. Говорят, однажды в Хейзлтоне, штат Пенсильвания, хозяйка труппы собралась бросить своих артистов посреди гастролей, и именно Фанни заставила её раскошелиться на обратный билет до Нью-Йорка.
Потом начался бурлеск. Тогда это слово означало не то, что сейчас: бурлеском называли дешёвые эстрадные ревю с комиками, песнями, хором девушек и грубоватыми сценками. Такие труппы колесили по городам Восточного побережья, играли в прокуренных залах и жили на чемоданах.
В сезоне 1907–1908 годов Фанни пела в хоре труппы «Трансатлантические бурлескверы». Пока что под своим настоящим именем, Фанни Борах. А на следующий сезон попала в ревю «Девушки из Счастливой страны» и впервые вышла на сцену как Фанни Брайс.
Откуда взялась новая фамилия, рассказывают по-разному. По одной версии, ей надоело, что фамилию Борах коверкают на все лады. Звучало это то как «боракс», моющее средство, то ещё обиднее. По другой, она взяла фамилию лучшей подруги матери, потому что та звучала шикарно. Как бы там ни было, «Брайс» прилипло к ней навсегда, и брат Луис потом тоже взял эту фамилию.
Три года она провела на бурлескных гастролях. Пела, играла в сценках, смешила. И ждала шанса, который пока всё не приходил.
Песня, которую ей подарил Ирвинг Берлин
Шанс пришёл, как это часто бывает, из-за маленького вранья.
Шёл 1909 год. Фанни было восемнадцать, она репетировала в ревю «Студентки». Продюсер попросил её выступить на благотворительном вечере в нью-йоркском клубе «Фрайарс», где собирались актёры и импресарио. Ей нужен был отдельный номер, свой, ни на что не похожий. Продюсеру она сказала, что такой номер у неё есть.
Номера не было.
Фанни отправилась на Тин-Пэн-Элли, улицу музыкальных издателей, где из каждого окна неслись звуки пианино и где сочиняли песни, которые завтра будет насвистывать вся Америка. В издательстве Теда Снайдера ей сыграл свою новинку молодой сочинитель по имени Ирвинг Берлин. Тогда ему было чуть за двадцать, и до «Белого Рождества» оставалась ещё целая жизнь.
Песня называлась «Сэди Саломея, иди домой». В те годы весь Нью-Йорк сходил с ума по «танцу семи покрывал»: танцовщицы на эстраде изображали библейскую Саломею, медленно сбрасывая с себя вуаль за вуалью. Берлин высмеял эту моду. В его песне скромная еврейская девушка Сэди сбегает в артистки и пляшет Саломею, а её жених сидит в зале, сгорает со стыда и кричит ей со своего места, чтобы шла домой.
И тут Берлин дал совет, который изменил всё. Он предложил петь эту песню с еврейским акцентом, с интонациями идиша.
Ирония была в том, что Фанни идиша толком не знала. Но она годами передразнивала акценты на любительских вечерах, а уж интонации соседей по Нижнему Ист-Сайду знала с пелёнок. Она вышла в белом матросском костюмчике и спела. Зал лёг от хохота.
Это был её первый номер с идишским акцентом. Он стал её визитной карточкой на десятилетия вперёд. Газета New York Clipper назвала её крупной новой находкой, а сама Фанни потом говорила, что с этой песни и началось то, что меняет жизнь.
Телеграмма, в которую она не поверила
Номер с Сэди Фанни повезла по гастролям вместе со «Студентками». Где-то в дороге её увидел человек, который искал таланты для Флоренца Зигфелда.
Зигфелд был фигурой почти сказочной. Его ежегодное ревю «Безумства Зигфелда» считалось самым шикарным зрелищем Бродвея: перья, шлейфы, лестницы, по которым спускались красавицы в бриллиантах, лучшие комики страны. Попасть к Зигфелду значило попасть на самый верх.
Скаут написал хозяину восторженный отзыв. И однажды Фанни получила телеграмму: её приглашали к Зигфелду. Она решила, что это розыгрыш. Кто-то из бурлескной труппы, думала она, решил над ней подшутить.
Это был не розыгрыш. Зигфелд предложил контракт на два года: семьдесят пять долларов в неделю в первый год и сто во второй. Для девушки, которую три года назад выставили из хора за неуклюжесть, это была сумма из другой жизни.
Говорят, подписав бумаги, Фанни выскочила на улицу и побежала по Бродвею, размахивая контрактом над головой, чтобы видели все.
Зигфелд взял её не в хор красавиц. Высокая, худая, носатая девушка с бруклинским выговором на эту роль не годилась, и он это понимал. Он взял её как комедийную актрису и певицу. Ровно за то, за что её когда-то выгнали.
«Безумства» 1910 года
Ревю «Безумства Зигфелда» 1910 года открылось 20 июня в зале «Жарден де Пари» на крыше нью-йоркского театра. Фанни было восемнадцать.
Роль ей досталась небольшая, и она расстроилась. Но сидеть сложа руки не стала. Она добилась, чтобы в шоу вставили регтайм «Лови Джо», и этот номер стал одним из хитов всего вечера. Рецензенты отметили её естественную, будто бы совсем не отрепетированную игру.
Тут стоит остановиться и посчитать. Четыре года назад она стояла у кассы бруклинского театра с одним четвертаком в кармане и врала, что записана на конкурс. Теперь её фамилия стояла в программке самого дорогого шоу Америки.
Дальше путь не был прямым. В «Безумствах» 1911 года материал ей достался слабый, и Зигфелд не продлил контракт. Фанни ушла к братьям Шуберт, конкурентам Зигфелда, сыграла в нескольких их ревю, но критики восторгов не высказали. Она не сдалась и в 1915 году нашла сочинительницу Бланш Меррилл, которая писала смешные песни специально под неё, под её голос, её гримасы, её акцент. С этими песнями Фанни в 1916 году вернулась к Зигфелду, и в «Безумствах» 1916 и 1917 годов она была уже настоящей звездой.
Платье, порезанное на ленты
Самая знаменитая история про Брайс и Зигфелда случилась в 1921 году. Зигфелд дал ей песню «Мой мужчина», французскую балладу с английским текстом, грустную и совсем не смешную. Для Фанни это был риск: публика привыкла, что она смешит.
Она сама выбрала себе для этого номера костюм. А на генеральной репетиции Зигфелд взглянул на него, взлетел на сцену и устроил разнос. «Не успела я понять, что происходит, как мистер Зигфелд в ярости уже был на сцене и резал моё платье на ленты», — вспоминала Фанни.
Говорят, ему нужно было, чтобы героиня этой песни выглядела бедно, без блеска и мишуры. Фанни так и спела: почти не двигаясь, без всякого акцента, со слезами в голосе. Зал замер.
«Мой мужчина» стала её песней на всю жизнь. В тех же «Безумствах» 1921 года она впервые спела и «Розу из секонд-хенда», ещё один свой хит. Она записала для фирмы Victor почти два десятка пластинок. Комедийная артистка, которую взяли «для смеха», доказала, что может довести зал до слёз.
Про Зигфелда она потом скажет, что предпочла бы работать на него, чем на кого-либо другого на свете.
Бэби Снукс
Сцена у Фанни была долгой. Она играла в «Безумствах» до тридцатых годов, снималась в кино, а потом нашла себе ещё одну, совсем неожиданную славу.
Однажды на частной вечеринке в Манхэттене она, напевая шуточную песенку, вдруг перешла на детский лепет. Так родилась Бэби Снукс, вредная, любопытная, неугомонная малявка, которая задаёт взрослым самые неудобные вопросы. Взрослая женщина изображала ребёнка так, что слушатели верили каждому слову.
В феврале 1936 года Бэби Снукс зазвучала на радио CBS. Через несколько лет у героини появилось собственное шоу, и вся Америка по вечерам слушала, как Снукс изводит своего бедного папочку. Для миллионов людей, никогда не видевших «Безумств», Фанни Брайс навсегда осталась голосом этой девочки.
Она играла Снукс до последнего года жизни. В мае 1951 года у неё случилось кровоизлияние в мозг. Фанни Брайс умерла 29 мая 1951 года в голливудской больнице «Кедры Ливана», ей было пятьдесят девять лет.
Смешная девчонка
Через тринадцать лет после её смерти на Бродвее вышел мюзикл «Смешная девчонка». Его вольно сочинили по мотивам её жизни, а главную роль сыграла молодая Барбра Стрейзанд. В 1968 году по мюзиклу сняли фильм, и Стрейзанд получила за роль Фанни «Оскар».
Сюжет там во многом придуман, как это обычно бывает с мюзиклами. Но начинается история той самой Фанни с того же, с чего начиналась на самом деле: с некрасивой, по меркам эпохи, девчонки, которой все твердили, что на сцене ей делать нечего.
А началось всё с одного четвертака, маленькой лжи у кассы и мелочи, которая звенела о доски сцены бруклинского театра. Девочка тогда решила, что это звон её будущей профессии.
И не ошиблась.
