В молочном павильоне Центрального рынка место номер один считалось несчастливым. Оно стояло у самой двери, и зимой каждый входящий впускал за собой облако морозного пара прямо на прилавок. Продавцы с первого места сбегали через сезон. Людмила Павловна Полозова простояла на нём четырнадцать лет.
Про эту дверь она знала всё. Знала, что в ноябре к полудню от неё начинают ныть колени, и держала под прилавком войлочную подстилку для ног. Знала и другое: кто входит в павильон, первым делом видит её сыр. Головки качотты с бледной коркой лежали на льняной скатерти, рядом сулугуни косичкой, адыгейский, белая гора творога в эмалированном тазу. На корке каждой головки кончиком ножа был нацарапан крестик. Крестик означал, что Люда попробовала головку щупом и пустила в продажу. Без крестика из её погреба не выносилось ничего.
Сыр она варила с двенадцатого года. До того у неё в Заречье, в сорока километрах от города, стояли шесть коров, и молоко забирал молокозавод. Потом завод перестал брать у частников. Две недели Люда сливала молоко поросятам, а на третью купила в райцентре книжку «Домашнее сыроделие» и большую кастрюлю из нержавейки. Первые головки вышли такие, что их не стали есть даже поросята. Сороковые раскупили за одно утро.
Место номер один ей дал старый директор рынка Пётр Палыч Перепёлкин. Договор не составляли. Первого числа Люда приносила в контору восемнадцать тысяч, Пётр Палыч выписывал квитанцию, и на этом вся бумажная часть кончалась. Если ей надо было уехать, она накрывала прилавок клеёнкой, и место стояло. Его никто не трогал.
Летом Пётр Палыч ушёл на пенсию, а рынок передали управляющей компании из области. Тогда же со второго места, соседнего, ушёл Степаныч, двадцать лет торговавший мёдом. Сказал, что пчёлы его больше не слушаются, а покупатели и подавно. Место пустовало до осени.
Первого сентября на нём появилась Кристина Пчелинцева.
Ей было тридцать два. Короткая стрижка, зелёный фартук, телефон с терминалом для карт на шнурке через шею. Кристина держала четырёх коров в Сосновке, муж у неё работал вахтами на севере, а прошлой зимой она взяла кредит на сыроварню: ванну с подогревом, пресс и доильный аппарат. Триста восемьдесят тысяч, по четырнадцать в месяц. Товар у неё был почти Людин. Творог, сметана, молодой сыр. Выдержанного не было, потому что не было погреба.
И торговала она не так, как привыкли в молочном павильоне. Она не ждала покупателя. Она его звала. Едва дверь открывалась, со второго места летело звонкое:
— Девушки, творожок сегодняшний! Триста девяносто!
У Люды творог стоил пятьсот двадцать.
К обеду первого же дня три её постоянные покупательницы взяли творог у соседки. Одна из них, бойкая медсестра из поликлиники через дорогу, ещё и бросила через плечо: «Людмила Павловна, ну сто тридцать рублей разницы!» Люда ничего не ответила. Она подошла ко второму прилавку, взяла с блюдца пробный ломтик молодого сыра, пожевала и сказала на весь павильон:
— Соли мало. И молоко магазинное.
— Молоко моё, — ответила Кристина, не отрываясь от весов. — Утреннее. А соли кладу столько, сколько врачи советуют. Людям потом с давлением жить.
— Мои покупатели четырнадцать лет едят и живут.
— Так они к вам четырнадцать лет и ходят, — сказала Кристина. — Новых-то нет.
Медсестра с пакетом творога прыснула. Люда покраснела до самых ушей и до вечера с соседкой не разговаривала.
— Тут не базар, чтоб горло драть, — сказала она на следующее утро, когда Кристина опять закричала про творожок.
— Тут рынок, — ответила Кристина. — Я по вывеске проверяла.
Так у двери молочного павильона началась война.
Люда стала резать пробу. Тонкие ломтики качотты на дощечке лежали прямо у входа, и человек получал сыр в руку, ещё не дойдя до второго места. Кристина поставила на свой край прилавка блюдце с творогом и чайные ложечки. Люда передвинула дощечку на самый угол, к проходу. Кристина развернула весы так, чтобы цифры смотрели на дверь. Люда громко рассказывала Зое Ильиничне Пташкиной, бывшей учительнице музыки, которая девять лет брала у неё по полкило каждую субботу, что «некоторые берут молоко в магазине и перекладывают в свои вёдра». Кристина так же громко рассказывала медсестре, что «некоторые держат творог по три дня, а потом зовут его выдержанным». Между прилавками было полтора метра. Всё, что говорила одна, слышала другая. Для того и говорилось.
К октябрю Людина выручка упала на треть.
В первый вторник октября Люда пошла в контору.
Вместо Петра Палыча за столом теперь сидел Павел Андреевич Пушкарёв, администратор из управляющей компании. Тридцать четыре года, худой, в свитере с высоким горлом, с планшетом и бейджиком на синей ленте. На рынке его за глаза звали Планшетом. Он выслушал Люду не перебивая и попросил изложить всё письменно.
Люда изложила. Вышло две страницы: соседка торгует фальсификатом, молоко у неё не своё, цены сбивает нарочно, покупателей переманивает криком с порога. «Прошу принять меры».
Меры Пушкарёв принял. Наутро лаборантка из рыночной лаборатории ветсанэкспертизы взяла пробы творога у обеих. Капала йодом, мерила жирность и кислотность, что-то грела в пробирках. К обеду Пушкарёв пришёл в павильон с двумя листками.
— Пчелинцева, — сказал он. — Творог соответствует. Крахмала нет, растительных жиров нет, молоко цельное коровье.
Кристина кивнула, на соседку не посмотрела.
— Полозова, — продолжил Пушкарёв. — Ваш тоже соответствует.
— А я и не сомневалась, — сказала Люда.
— Я тоже, — ответил он. — Теперь по ценам. Цену арендатор ставит сам. Кричать в павильоне правилами не запрещено. Жалобу считаю рассмотренной.
Он ушёл. Кристина весь день молчала, а вечером, закрыв прилавок, тоже отправилась в контору.
Её жалоба была на полстраницы и состояла из одних цифр. По плану павильона первое место занимает два метра, прилавок Полозовой занимает два шестьдесят и на шестьдесят сантиметров выходит в проход. Третьим пунктом стояло: «Прошу проверить, на каком основании Полозова занимает место № 1».
Основание Пушкарёв проверял пять минут. Его не нашлось. Нашлась папка квитанций за четырнадцать лет и ни одного договора.
На другой день Люда стояла у его стола.
— Это место мне Пётр Палыч дал, — сказала она.
— Пётр Палыч на пенсии, — ответил Пушкарёв. — А компания без договора аренду не принимает. Будем оформлять. Прилавок урежете до двух метров. И вот, прочитайте четвёртый пункт.
Пункт был набран мелко. Люда надела очки. «Неосуществление арендатором торговли в течение трёх и более торговых дней подряд без уважительной причины является основанием для расторжения договора и передачи места первому заявителю из листа ожидания».
— Это что ещё за лист ожидания? — спросила Люда.
Пушкарёв повернул к ней планшет. Первой строкой там значился ИП Пузырёв Э. В. Эдуард Викторович Пузырёв держал в городе три сырные лавки, торговал заводскими головками из вакуумной плёнки, называл их фермерскими и третий год просился на место у входа в молочный павильон. Предлагал за него тридцать тысяч в месяц.
— А с меня сколько? — спросила Люда.
— С вас восемнадцать, как было, — сказал Пушкарёв. — Пока торгуете. Подписывайте.
Люда подписала. «Четырнадцать лет без выходных отстояла, — подумала она. — Чего мне бояться».
Бояться было чего. Она вспомнила об этом вечером, когда открыла шкаф и увидела платье в чехле.
Света, единственная Людина дочь, жила в Ярославле, за шестьсот километров. Свадьбу назначили ещё весной, на последнюю субботу октября. Жених, Антон Поливанов, работал там же инженером на заводе и приезжал знакомиться летом: высокий, вежливый, съел за ужином полголовки качотты и попросил рецепт. Билеты Люда купила в августе. Туда в четверг, поездом в двадцать три десять. Обратно в воскресенье вечером. Платье тёмно-синее, с кружевом на рукавах. Дороже платья она в жизни себе не покупала.
Пятница, суббота, воскресенье. Три торговых дня подряд.
Утром она пришла к Пушкарёву с билетами.
— Дочь замуж выходит, — сказала Люда. — Это ведь уважительная причина?
— Уважительная, Людмила Павловна, это больничный лист, — ответил Пушкарёв. — Или пожар. Свадьба — это выходной. Выходной у рынка в понедельник.
— Так это ж дочь!
— По договору вы можете поставить вместо себя продавца, — сказал он, глядя в планшет. — Пишете заявление о замене. Человек с санитарной книжкой, торгует вашим товаром по вашим ценам. Своим нельзя, это уже субаренда, тогда расторгаем в тот же день.
Поставить вместо себя Люде было некого. Гена Прядкин, который помогал ей на ферме, доил исправно и чистил коровник на совесть, но считал только на калькуляторе и боялся покупателей больше, чем быка. Подруг она растеряла за четырнадцать лет без выходных. Сестра жила в Сургуте.
Два дня Люда думала. На третий, в среду, вечером, когда павильон опустел, она набрала Свету прямо от прилавка.
— Доча, — сказала она. — Не приеду я.
В трубке было тихо так долго, что Люда решила, будто связь оборвалась.
— Мам, — сказала наконец Света. — Ты шутишь?
— Место у меня отберут, Свет. Новый договор. Три дня не стою, и всё, отдают другому. А мне без этого места куда? Коров на мясо?
— Мам. Ты на моём выпускном не была, потому что отёл. На защите диплома не была, потому что ярмарка. Я думала, хоть на свадьбу…
— Светочка…
— Ладно, — сказала Света чужим ровным голосом. — Я поняла. Пришлю фотографии.
Люда положила телефон на прилавок экраном вниз и долго стояла, держась обеими руками за край скатерти. Головки качотты с крестиками расплывались у неё перед глазами.
В полутора метрах от неё Кристина Пчелинцева вытирала весы. Тряпка у неё в руке давно остановилась.
В четверг Кристина весь день не кричала про творожок. Люду это не удивило: ей было не до соседки. Она торговала молча, отвечала покупателям невпопад и дважды обсчиталась в свою же пользу, так что пришлось догонять женщину с сулугуни у самого выхода.
Без двадцати шесть Кристина закрыла свой прилавок. Свернула скатерть, убрала весы в ящик, повесила на крючок фартук. Потом подошла к первому месту и положила на Людину скатерть лист бумаги.
«Заявление о временной замене продавца. Место № 1. Арендатор: Полозова Л. П. Замещающий продавец: Пчелинцева К. А., санитарная книжка действительна. Срок: пятница, суббота, воскресенье». Внизу было пустое место для подписи арендатора.
— Подписывай, — сказала Кристина. — Три дня я за тебя постою.
Люда смотрела на бумагу и не понимала, что там написано, хотя прочитала два раза.
— Ты? — переспросила она. — За меня? На моём месте?
— Санитарная книжка у меня есть. Пушкарёв до шести.
— А твоё место?
— Закрою.
Люда подняла на неё глаза. За два месяца она изучила это лицо лучше, чем лица постоянных покупателей: как Кристина щурится, когда врёт про соль, как поджимает губы, когда у Люды берут, а у неё нет. Сейчас лицо было никакое. Усталое.
— Чтоб мои покупатели три дня у тебя из рук брали? — медленно сказала Люда. — Чтоб Зоя Ильинична к тебе привыкла? А во вторник ты им скажешь: у меня всё то же самое, только на сто тридцать дешевле. Так?
— Не хочешь, не подписывай, — пожала плечами Кристина. — Тогда в понедельник здесь будет стоять Пузырёв со своим вакуумом. А мне рядом с ним стоять.
— Тебе-то что? Тебе только лучше.
— Без пяти шесть, — сказала Кристина. — Решай.
Люда взяла ручку. Подумала про Свету, про её ровный чужой голос в трубке. Про платье в чехле. Про то, что знает эту девчонку два месяца и за два месяца не слышала от неё ни одного доброго слова.
И расписалась. Подпись вышла кривая, как первая головка сыра в двенадцатом году.
Вечером Кристина приехала в Заречье на своей старой «Ниве». Люда показала ей, что отложила на три дня: двенадцать головок качотты, сулугуни, адыгейский. Свежий творог и сметану каждое утро в половине шестого будет отдавать Гена.
— Качотту только с крестиками, — сказала Люда. — Цены не трогай. Творог пятьсот двадцать, качотта тысяча триста, сулугуни девятьсот пятьдесят. Пробу режь тонко. Зое Ильиничне триста грамм качотты, она в субботу к десяти приходит.
— Записала, — сказала Кристина.
Потом, уже в коровнике, Люда сказала Гене вполголоса, но так, чтобы было слышно:
— Из погреба ей ничего не давай. Только то, что я отложила.
Кристина укладывала в багажник головки качотты, завёрнутые в пергамент, и сделала вид, что не слышит.
Ночью в поезде Люда не спала. Лежала на нижней полке, смотрела, как по потолку купе пробегают полосы от фонарей, и считала. Если эта Пчелинцева сбросит цену, покупатели решат, что у Полозовой теперь дёшево, и во вторник никто не захочет платить пятьсот двадцать. Если поставит рядом свой творог, Пузырёв тут же напишет про субаренду. Если просто не выйдет в субботу, место уйдёт по листу ожидания в понедельник утром. И во вторник Люде останется только смотреть с тротуара, как у её двери торгуют вакуумом.
В пятницу Кристина не позвонила. Люда тоже звонить не стала. Гордость не позволила.
В субботу в одиннадцать сорок, за двадцать минут до регистрации, Люда стояла в коридоре ярославского загса в тёмно-синем платье и поправляла Свете фату. Света на неё не сердилась. Света плакала с той минуты, как в пятницу утром открыла дверь и увидела мать на пороге с сумкой и двумя головками качотты в пергаменте.
Телефон зазвонил в сумочке. На экране было написано: «Пушкарёв».
— Полозова? — сказал он без предисловий. — У меня Пузырёв, с заявлением. Пишет, что вы сдали место конкурентке. Пчелинцева своё место закрыла и третий день торгует на вашем. Пузырёв утверждает, что своим товаром. Я обязан проверить. Что вы ей оставили и почём?
У Люды пересохло во рту. Она отошла к окну.
— Качотта, — сказала она. — На каждой головке крестик ножом. Творог крупный, желтоватый, по краю таза сыворотка. Сулугуни косичкой. Творог пятьсот двадцать. Качотта тысяча триста.
— Подождите, — сказал Пушкарёв.
Она услышала, как он идёт: стук двери конторы, гул рынка, скрип тяжёлой двери павильона, которую она узнала бы из тысячи. А потом мужской голос, сытый и громкий, совсем рядом с трубкой:
— Девушка, мне вашего творожка. По триста девяносто. Килограмм.
И голос Кристины, спокойный:
— Мой во вторник, на втором месте. Здесь творог Полозовой, по пятьсот двадцать.
— Да ладно вам, кто узнает. Я ж свой человек.
— Мужчина, — сказала Кристина. — Дешевле не отдам. Это не мой творог. И цену не я ставила.
Пушкарёв стоял у самого прилавка и смотрел. На льняной скатерти лежали головки качотты с бледной коркой, одна разрезана, на корке крестик. Рядом нож с деревянной ручкой и свёрток из сырного пергамента, перетянутый бечёвкой. А у Кристининых ног, на кафельном полу, лежала Людина войлочная подстилка из-под прилавка. От двери всё-таки дуло.
— Крестики вижу, — сказал Пушкарёв в трубку. — Творог желтоватый. Цена ваша. — И уже в сторону: — Эдуард Викторович, заявление можете забрать.
— Так она конкурентка! — возмутился сытый голос.
— Вот поэтому и можете, — ответил Пушкарёв. И снова в трубку: — Вопрос снят, Людмила Павловна. Гуляйте.
Люда опустила телефон. В конце коридора открылись двери зала, и женщина в бордовом костюме пригласила жениха Поливанова и невесту Полозову с гостями.
— Мам, ты чего такая белая? — шёпотом спросила Света.
— Ничего, доча. Место стоит.
— А кто за тебя стоит?
— Соседка.
Света посмотрела на неё внимательно, совсем как в детстве.
— Та, которая с творогом по триста девяносто?
— Она, — сказала Люда и взяла дочь под руку.
Обратно Люда ехала с куском свадебного торта в контейнере и с фотографией, которую Света распечатала ей в кафе на маленьком принтере. Мать и дочь на ступенях загса, у обеих красные глаза, и обе смеются.
Во вторник без двадцати семь она вошла в павильон со своими тазами. На втором месте уже горел свет: Кристина раскладывала творог и сметану, свои. Первое место стояло так, как Люда его оставила бы сама. Скатерть сложена вчетверо, прилавок вымыт, подстилка задвинута под ножку. Посреди прилавка лежали три свёртка из сырного пергамента, перетянутые бечёвкой. На каждом карандашом было выведено: «Пятница», «Суббота», «Воскресенье».
Деньги лежали внутри. А на изнанке пергамента тем же карандашом было записано всё, что ушло за день.
«Качотта 4,2 кг. Творог 9 кг. Сулугуни 3 кг. Сметана 5 банок. Итого 14 300».
«Зоя Ильинична, 300 г качотты. Творог брать не стала, сказала, из моих рук не возьмёт, подождёт вас до вторника. Спрашивала, какое у Светы платье. Я не знала».
«Мужчина в синей куртке торговался полчаса. Не уступила».
На субботнем свёртке, под суммой 22 900, стояло отдельной строкой: «Пузырёв Э. В. Ничего не взял. Просил мой». На воскресном: «Сулугуни кончился в два часа. Извините. Итого 16 600».
Люда пересчитала деньги дважды. Пятьдесят три тысячи восемьсот. Сходилось до рубля. Она отсчитала из пачки пятнадцать тысяч и пошла ко второму месту.
— Это тебе, — сказала она. — За три дня.
— Не возьму, — ответила Кристина, не поднимая головы от таза.
— Ты три дня своё место не торговала. Тебе кредит платить.
— Заплачу.
— Тогда скажи зачем.
Кристина вытерла руки о фартук.
— Затем, что без тебя ко мне никто не дойдёт, — сказала она. — Люди в павильон идут к тебе. К двери, к твоим крестикам. А у меня берут по дороге. Встал бы тут Пузырёв со своей плёнкой, и мимо нас обеих ходить бы начали. Я посчитала.
— Врёшь, — сказала Люда. — Не только поэтому.
Кристина долго молчала. Передвинула таз на сантиметр влево, потом обратно.
— Мать на мою свадьбу не приехала, — сказала она наконец. — У неё в ту неделю отёл был, корову оставить не на кого. Я всю регистрацию на дверь смотрела. Думала, вдруг войдёт. Пять лет прошло. Достаю фотографии, а у меня на всех лицо такое, будто я дверь караулю.
Люда стояла с деньгами в руке и не знала, куда их деть.
— Ты в среду со Светой по телефону говорила, — сказала Кристина. — Я твою Свету в глаза не видела. Но я знаю, куда бы она в загсе смотрела.
Люда сунула деньги в карман фартука. Помолчала.
— А молоко твоё три дня куда девалось? — спросила она.
— В сыр, — ответила Кристина и впервые за два месяца смутилась. — Твёрдый пробовала. По видео из интернета. Четыре головки. Выдерживать только негде, погреба нет. Лежат в холодильнике и потеют.
— Вези ко мне, — сказала Люда. — В погреб. Полка найдётся. Переворачивать будешь сама, по субботам после рынка. — Она подумала и добавила: — Соли небось опять пожалела.
— Сколько врачи советуют, — сказала Кристина и улыбнулась.
Прилавок Люда в тот же день урезала до двух метров. Сама, не дожидаясь Пушкарёва. Дощечку с пробой она переставила с угла обратно на середину, к своим головкам.
Через неделю Кристина подняла творог до четырёхсот пятидесяти.
— Три дня продавала по пятьсот двадцать, и брали, — объяснила она медсестре из поликлиники. — Значит, свой я недооценивала.
Люда свою цену не тронула. Медсестра повздыхала и стала брать то у одной, то у другой. Зоя Ильинична в первую же субботу купила у Кристины двести граммов творога.
— На пробу, — сказала она Люде, будто извинялась. — Раз уж ты теперь разрешаешь.
Пузырёв так и стоит первым в листе ожидания на место номер один. Пошёл четвёртый год.
В погребе в Заречье на нижней полке теперь лежат четыре головки с бледной коркой. На каждой нацарапан не крестик, а маленький кружок. Гена, спускаясь за сметаной, всякий раз говорит одно и то же: «Крестики-нолики». Кристина приезжает по субботам, переворачивает свои головки и Людины заодно, а потом они вдвоём пьют на кухне чай. Свадебная фотография стоит у Люды на подоконнике, и Кристина каждый раз берёт её в руки.
В январе Люда вынесла на рынок первую головку с кружком. Положила на льняную скатерть у двери, разрезала, протянула тонкий ломтик Кристине, а второй отрезала себе. Пожевала. Подумала.
— Соли мало, — сказала Люда.
И отрезала себе ещё.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
