Дуся вылезла из-под забора в начале восьмого, когда Тамара Ильинична допивала на крыльце первую чашку чая.
Вылезала она всегда одинаково. Сначала из щели под нижней доской показывалась сморщенная голова, похожая на старый кожаный кошелёк, потом передние лапы с когтями, потом весь панцирь, со скрипом, как ящик комода. Постояв, Дуся оглядывала сад, будто проверяла, не украли ли его за ночь, и только после этого ползла к крыльцу. Сегодня на макушке панциря у неё белел сложенный вчетверо листок. Листок держался на полоске аптечного пластыря.
Тамара Ильинична поставила чашку на перила.
— Это что ещё за новости, — сказала она черепахе.
Дуся новостей не знала. Она остановилась у ступеньки и вытянула шею к миске с одуванчиками.
Пластырь отклеился легко. Видно было, что лепили аккуратно, с краю, не задевая щитков у головы. Листок оказался вырван из тетради в клетку. Буквы на нём стояли крупные, печатные, ровные, как на чертеже:
«Уважаемые хозяева черепахи. Ваша черепаха третий день ест у меня клубнику. Клубники не жалко. Но ест она только с одного бока, а остальное бросает. Это нерационально. Г. Лапин».
Тамара Ильинична прочитала записку дважды, потом третий раз, уже вслух. Потом посмотрела на забор.
Забор был старый, ещё от Козловых, из серых досок в два метра высотой. За ним больше года жил человек, которого во всей Ольховке не называли иначе как бирюком.
Григорий Матвеевич Лапин купил дом Козловых прошлой весной. Приехал из города на грузовой «газели» с наковальней в кузове, и это было первое, что о нём узнала деревня. Второе узнали через неделю: в сарае он сложил кирпичный горн и с утра до обеда стучал там молотом. Из трубы шёл сизый дым, а по субботам на лавке у его калитки появлялись то кованые крючки для одежды, то кочерга с завитком, то подставка для цветов в виде листа лопуха. Брали их дачники, деньги оставляли в жестяной банке рядом.
А вот разговаривать Григорий Матвеевич ни с кем не разговаривал.
— Гордый, — сказала про него соседка напротив, Валентина Сергеевна, после того как дважды крикнула ему через дорогу «бог в помощь» и не дождалась ответа. — Городской. Мы ему не ровня.
Тамара Ильинична проверила сама. В прошлом мае, когда он чинил петлю на калитке, она вышла к своей и сказала через проулок: «Здравствуйте, сосед». Он не повернул головы. В июне сказала ещё раз, громче, у колодца. Он посмотрел на неё как-то странно, мимо глаз, куда-то в подбородок, кивнул и ушёл с вёдрами. На третий раз Тамара Ильинична здороваться не стала. Ей шёл шестьдесят второй год, и бегать за мужчиной с «добрым утром» она не собиралась.
Сама она прожила в Ольховке всю жизнь. Тридцать восемь лет отработала в райцентре на молокозаводе, из них двадцать два года главным бухгалтером, и ушла на пенсию с такой репутацией, что новый директор полгода звонил ей советоваться. Огород у неё был как годовой баланс: грядки по шнурку, дорожки посыпаны песком, а сорняк, если и пробивался, жил ровно до утра. Замужем Тамара Ильинична не была. Как сама говорила, всё как-то не сходилось по датам.
Дусю она купила четырнадцать лет назад на птичьем рынке в городе. Пошла за семенами, а вернулась с картонной коробкой, в которой скреблась среднеазиатская черепаха размером с чайное блюдце. Продавец обещал, что черепаха неприхотлива, ест траву и живёт долго. Не соврал ни в одном пункте. За четырнадцать лет Дуся выросла до размера большой ладони, пережила два ремонта, одну смену холодильника и привычку хозяйки слушать по вечерам радио. Зимой она спала в коробке с торфом, летом жила в саду, в загончике из сетки, откуда уходила, когда хотела.
В этом году захотела в июне. Нашла под старым забором ложбинку, где после весенних дождей просела земля, и стала каждое утро уползать в неё, как на работу. Вечером возвращалась сытая и задумчивая. Тамара Ильинична подложила в ложбинку кирпич, Дуся обошла кирпич. Подложила второй, Дуся прокопала рядом.
Теперь стало понятно, куда она ходит.
— Клубнику, значит, — сказала Тамара Ильинична. — С одного бока.
Дуся жевала одуванчик и смотрела в сторону.
Тамара Ильинична ушла в дом, достала из ящика стола пачку старых бланков с молокозавода, которые всё жалко было выбросить, и села писать. Писала, как привыкла за тридцать восемь лет: в правом верхнем углу номер и дата, дальше по существу, без лишних слов.
«Исх. № 1. Уважаемый Г. Лапин. Претензию по клубнике признаю. Ущерб возмещаю: банка клубничного варенья прошлого года, 0,5 л, оставлена на лавке у вашей калитки. Черепаху зовут Дуся, ей четырнадцать лет. Она девочка. Т. И. Белых».
Она отрезала полоску пластыря, прилепила сложенный бланк Дусе на макушку панциря и отнесла черепаху к забору. Дуся посидела у ложбинки, подумала. Потом не спеша полезла под доску.
Ответ пришёл на следующий день к обеду.
Дуся выползла из-под забора с новым листком в клетку. Банку из-под варенья, уже пустую и вымытую до скрипа, Тамара Ильинична нашла вечером на своей лавке.
«Вх. № 1. Варенье получил, спасибо. Съел за один вечер, с одного бока не получилось. Что Дуся девочка, не похоже: ест как бригада после смены. Клубнику ей оставлю. Г. Лапин».
Тамара Ильинична фыркнула и пошла за бланками.
Так у них и повелось. Утром Дуся уползала под забор с запиской, к вечеру, а иногда и наутро, возвращалась с ответом. Почта была медленная, зато без выходных. Однажды Дуся путешествовала с листком двое суток, и к бланку, когда его наконец получил адресат, присохла травинка. Однажды свернула не туда и вылезла во дворе у Валентины Сергеевны. Та записку, конечно, прочитала, и к вечеру весь магазин знал, что «Лапин пишет Белых: огурцы у неё, видите ли, высший класс».
— Тамара Ильинична, это что у вас, роман по черепашьей почте? — спросила продавщица Люба, подавая ей хлеб.
— Это у нас переписка по хозяйственным вопросам, — ответила Тамара Ильинична и покраснела, чего с ней не случалось со времён последней налоговой проверки.
Вопросы и правда были хозяйственные. Почему у него осыпается завязь на помидорах (жара, поливать вечером, а не в полдень). Сколько соли класть на трёхлитровую банку огурцов (две столовые ложки с горкой, и лист хрена сверху). Будет ли гроза в субботу (он написал «будет», и она была). Потом записки стали длиннее. Григорий Матвеевич написал, что тридцать два года проработал в кузнечном цехе на заводе сельхозмашин и что из города уехал, потому что «там шумно, хоть и не мне». Тамара Ильинична не поняла, что это значит, а переспрашивать не стала. Он писал, что вечером у него в доме «совсем тихо, тише, чем можно подумать». И однажды попросил:
«Напишите, поёт ли ещё соловей у вас за баней. Мне отсюда не слышно».
Тамара Ильинична ответила, что поёт, только уже коротко и с перерывами, потому что июль. Подумала и приписала, как именно поёт: сначала щелчки, будто кто-то пересчитывает мелочь, потом свист, потом тишина и снова щелчки. Ответ пришёл короткий: «Спасибо. Так и представлял».
Почерк у неё на бланках был мелкий, бухгалтерский. У него крупный, печатный, как на чертежах. Сначала он подписывался «Г. Лапин», потом просто «Г.». Нумерацию её «исходящих» он перенял и отвечал строго по порядку: «Вх. № 7», «Вх. № 12». Как-то в конце записки стояло: «P. S. Если что срочное, на столбе у моей калитки есть кнопка, под жестяным козырьком. Звонок у меня особенный, но работает». Тамара Ильинична тогда не обратила на это внимания. Срочного у неё не было.
Странность была одна, и с каждой неделей она мешала ей всё сильнее.
На бумаге Григорий Матвеевич был человек любезный, остроумный и, как ей казалось, одинокий. А в жизни оставался бирюком. В конце июля она столкнулась с ним в магазине. Он стоял у кассы и складывал в сумку крупу. Тамара Ильинична сказала ему в спину приветливо и даже, как ей казалось, тепло: «Добрый день, Григорий Матвеевич. Помидоры-то отошли?» Он не повернулся. Расплатился и вышел.
— Не старайтесь, — шепнула Люба. — Он со всеми так. Слова не вытянешь.
В августе у колодца Тамара Ильинична помахала ему рукой и крикнула, что Дуся опять ночевала у него. Он посмотрел на неё тем же странным взглядом, мимо глаз, в подбородок, неуверенно кивнул и ушёл так быстро, что расплескал полведра.
Вечером она долго сидела над чистым бланком. Потом написала:
«Исх. № 19. Григорий Матвеевич, вопрос не по черепахе. Почему вы со мной не здороваетесь? Пишете вы любезно, а при встрече отворачиваетесь. Если я вас чем-то обидела, скажите прямо. Т. И.».
Утром она сама отнесла Дусю к забору.
Дуся долго сидела у ложбинки, минут десять, и вертела головой, будто пыталась прочитать, что ей прилепили на спину. Потом подобрала лапы и уползла под доску. Белый край бланка мелькнул в щели и пропал.
Ответа не было четыре дня.
Дуся уходила под забор и возвращалась пустая. Тамара Ильинична каждый вечер снимала её с дорожки, осматривала панцирь, как почтальон сумку, и ставила обратно. На пятый день на макушке панциря белел листок.
«Вх. № 19. Не обидели. Объяснить на бумаге не умею. Простите. Г.».
Тамара Ильинична перечитала «не умею» раз десять. Тридцать восемь лет она требовала от людей объяснений, и люди их давали, письменно, в трёх экземплярах. А тут человек, который за лето исписал полтетради про помидоры и соловьёв, не умеет объяснить, почему не говорит «здравствуйте».
Она обиделась и отвечать не стала.
Дуся ходила под забор как ни в чём не бывало и приносила записки, одну за другой. «Дождь будет в четверг, укройте перцы». «Дуся сегодня ела плохо, не заболела бы». «Варенье ваше вспоминаю». Тамара Ильинична складывала их в коробку из-под печенья, где лежали остальные, и не отвечала. Держалась десять дней. На одиннадцатый Дуся принесла засушенный клубничный лист, без единого слова, и Тамара Ильинична сдалась. Написала «Исх. № 20» про перцы, сухо, по делу. Переписка пошла снова, только тише, будто оба шли по первому льду.
В сентябре Дуся переменилась.
Она поздно просыпалась, мало ела, подолгу сидела на солнце и смотрела в одну точку. По вечерам начинала рыть землю у забора, лениво, будто примерялась. Тамара Ильинична знала, что так бывает каждую осень, и всё равно позвонила в райцентр, в ветклинику, где одна докторша, Ирина Олеговна, разбиралась в черепахах.
— Это она к спячке готовится, — объяснила Ирина Олеговна. — Всё нормально. Через неделю-другую забирайте её в дом, в коробку с торфом и мхом, и в прохладное место. Плюс четыре, плюс шесть, не больше. Холодильник подойдёт, погреб ещё лучше.
— А если она сама в саду зароется?
— Тогда ищите до морозов, — серьёзно сказала докторша. — В средней полосе черепаха в земле не перезимует. Это вам не степь.
Помолчала и добавила:
— И не кричите ей, если потеряется. Черепахи почти глухие, наружного уха у них нет. Они не слышат, они чувствуют. Шаги, дрожь земли.
Тамара Ильинична решила забрать Дусю в дом в субботу. В среду, в первых числах октября, Дуся с утра ушла под забор и к вечеру не вернулась.
Такое бывало и раньше: Дуся ночевала у соседа, а утром приходила с запиской. В четверг утром она не пришла. Не пришла и к обеду, и записок не было. Тамара Ильинична обошла свой сад с граблями, заглянула под крыльцо, под бочку, в компостный ящик, в малину. Сад у неё был чистый, как бланк, прятаться черепахе тут было негде. Значит, там, за забором.
В пятницу по радио сказали, что в ночь на субботу ожидается до минус пяти.
Написать соседу Тамара Ильинична не могла: почтальон пропал вместе с почтой. Она постояла у ложбинки, позвала, сама понимая, что зря. Потом надела куртку, взяла фонарь и в девятом часу вечера пошла к его калитке. Больше года она жила с этим человеком через забор и ни разу у него не была.
Калитка оказалась заперта. В окне летней кухни горел жёлтый свет. Григорий Матвеевич сидел за столом спиной к окну, в трёх шагах от стекла, и читал, наклонив голову.
Тамара Ильинична постучала в калитку. Потом сильнее, кулаком.
— Григорий Матвеевич!
Он перевернул страницу.
— Григорий Матвеевич! Дуся пропала!
Он даже не обернулся.
Тамара Ильинична стояла у чужой калитки в темноте, с фонарём, и чувствовала, как горят щёки. Сорок одна записка, она пересчитала их вчера вечером. Сорок одна. А теперь, когда у неё беда, он сидит в трёх шагах и не поворачивает головы. Она уже развернулась уходить. И тут вспомнила «P. S.» из какой-то июльской записки.
На столбе калитки, под маленьким жестяным козырьком, похожим на крышу скворечника, чернела кнопка. Тамара Ильинична нажала. Звонка она не услышала.
Зато в окне летней кухни трижды мигнул свет. Под потолком у Григория Матвеевича висела вторая лампа, отдельная, и она вспыхнула, погасла, снова вспыхнула. Он вскинул голову, вскочил, и через полминуты уже открывал калитку, с фонарём, в телогрейке, накинутой на майку.
Он посветил ей в лицо, узнал, и лицо у него стало растерянное.
— Тамара Ильинична?
Голос у него был громкий, слишком громкий для ночной улицы. Так говорят люди, которые сами себя не слышат.
— Дуся, — сказала она. — Дуся пропала. Третий день.
Он смотрел не в глаза ей, а на губы. Внимательно, как читают мелкий шрифт.
— Повернитесь на свет, — попросил он. — И говорите на меня. Медленно. Я по губам читаю. Я не слышу, Тамара Ильинична.
Она смотрела на него, а в голове у неё щёлкало, как в старом арифмометре. Магазин и «добрый день» в спину. Колодец. Взгляд мимо глаз, в подбородок. «Там шумно, хоть и не мне». «Совсем тихо». «Мне отсюда не слышно». Всё сходилось, до копейки.
— Так вы… — начала она.
— Потом, — перебил он, слишком громко. — Мороз. Дуся. Где искали?
Она повернулась к фонарю и медленно сказала: у себя везде. Он кивнул и пошёл в огород.
Огород у Григория Матвеевича был полной противоположностью её саду. Малина разрослась до самой бани, у сарая лежала куча прошлогодних листьев, в бороздах между грядками цвели клевер и одуванчики, и никто их не полол. Для черепахи тут был рай, для поисков наказание. Они прошли малину на четвереньках, с двумя фонарями. Перебрали руками листья у сарая. Подняли старые доски у бани. Григорий Матвеевич лёг на живот и посветил под летнюю кухню. Дуси нигде не было.
Было уже за полночь, когда он остановился у забора, напротив ложбинки, и опустил фонарь.
Под нижней доской, там, где Дуся ходила всё лето, земля была свежая и рыхлая. С его стороны она лежала горкой, и, присев, Тамара Ильинична увидела такую же горку со своей. Дуся зарылась точно под забором: половиной панциря у него, половиной у неё.
— Тут, — сказал Григорий Матвеевич. — Глубоко ушла. Доской придавило, рукой не достать.
Он принёс из сарая монтировку, упёрся и оторвал нижнюю доску. Потом вторую. Старые гвозди Козловых вылезали с визгом, которого он, конечно, не слышал. Он встал на колени и начал разгребать землю ладонями, осторожно, как разгребают золу, когда ищут уголёк. Тамара Ильинична держала над ним оба фонаря, и руки у неё тряслись, хотя холодно ей не было.
В половине первого ночи он вынул из земли Дусю.
Черепаха была холодная, вся в земле, голова и лапы глубоко втянуты под панцирь. Она спала. Григорий Матвеевич подержал её на ладонях, подышал на неё, как дышат на руки в мороз, и отдал Тамаре Ильиничне. Та прижала Дусю к куртке и заплакала, сама не зная отчего.
Коробку с сухими листьями нашли у него в сарае. Погреб под летней кухней держал ровно плюс четыре, он показал ей термометр на гвоздике. Тамара Ильинична представила свой холодильник, где Дусе пришлось бы зимовать рядом с кастрюлей супа, и решила, что лучше погреба ничего не придумаешь.
Потом пили чай у него на кухне. Шёл второй час ночи. На столе лежала тетрадь в клетку, та самая, и когда он не разбирал по губам, Тамара Ильинична писала ему слово.
Тридцать два года в кузнечном цехе, рассказал он. Молоты там били так, что дрожал пол. Слух уходил по чуть-чуть, лет за десять. Аппарат ему когда-то выдали, но тот свистел и выл, и он забросил его в ящик стола. В городе люди кричали на него, как на бестолкового, и он уехал туда, где кричать некому. А в деревне вышло ещё хуже. Каждый с ним здоровается, а он не слышит. Переспрашивать стыдно. Вот и кивал на всякий случай и уходил.
— А я думала, вы гордый, — сказала Тамара Ильинична, повернувшись к нему лицом.
— А я думал, вы ругаетесь, — ответил он. — Вы губами так делали. Строго.
Она засмеялась впервые за три дня.
— И клубнику эту я в жизни не ел, — признался он вдруг. — Оскомина от неё. Весной посадил две грядки. Для Дуси. Она ко мне ещё в прошлом году ходила, до всяких записок, только вы не знали. И ложбинку я подкопал. В июне. Она один раз панцирем под доской застряла, полдня так сидела.
— А как вы её звали? — спросила Тамара Ильинична и спохватилась. — Она же тоже не слышит.
Он постучал пальцем по столу. Потом ещё раз, костяшкой: два коротких удара и один длинный.
— Вот так по земле стучу, — сказал он. — Приходит. Мы с ней одной бригады. Оба не слышим, оба чувствуем.
Всю зиму Тамара Ильинична ходила к нему по субботам, к десяти. Спускались в погреб, взвешивали Дусю на кухонных весах и записывали вес в ту же тетрадь. Дуся спала и худела строго в пределах тех граммов, которые Ирина Олеговна по телефону называла допустимыми. Потом пили чай. Тамара Ильинична научилась говорить, повернувшись к свету, медленно, и не прикрывать рот ладонью, когда смеётся. Григорий Матвеевич научился переспрашивать.
В магазине она сказала Любе, при всей очереди, громко и по-бухгалтерски ясно:
— Григорий Матвеевич не гордый. Он не слышит. Говорите с ним в лицо, и всё.
Через неделю Люба поздоровалась с ним, глядя ему в лицо, и он ответил. Через месяц Валентина Сергеевна заказала у него кованую подставку под цветы. Бывшие сослуживицы Тамары Ильиничны из бухгалтерии молокозавода к Новому году разобрали у него все подсвечники, а к Восьмому марта выстроились в очередь за вешалками.
В конце марта Дусю разбудили. Тамара Ильинична забрала её к себе, искупала в тёплой воде, и Дуся открыла сначала один глаз, потом второй, съела полморковки и посмотрела на хозяйку так, будто та ей что-то должна.
А в апреле Григорий Матвеевич на два дня уехал в город и никому не сказал зачем.
В мае зацвела клубника. Тамара Ильинична вынесла Дусю в сад и пошла к забору, к тому месту, где осенью отрывали доски. Обратно их Григорий Матвеевич так и не прибил. На их месте стояла низенькая кованая калитка, полукруглая, в две ладони высотой, с завитками по краю. А рядом, в том же пролёте, ещё одна, обычная, в рост человека.
Он стоял по ту сторону, спиной к ней, и подгибал завиток на маленькой калитке. Тамара Ильинична по привычке шагнула вбок, чтобы он увидел её лицо. Но он обернулся сам, раньше, чем она успела.
— Здравствуйте, Тамара Ильинична, — сказал он. Негромко.
За ухом у него виднелась маленькая бежевая дужка.
— Здравствуйте, Григорий Матвеевич, — ответила она.
Он постоял, будто прислушивался к чему-то далёкому. Лицо у него стало удивлённое и какое-то молодое.
— Вот вы, значит, какая, — сказал он. — А я по почерку думал, голос у вас строгий. Скрипучий, как у главбуха.
— Я и есть главбух, — сказала Тамара Ильинична. — Бывший.
— Не скрипучий, — сказал он. — Совсем не скрипучий.
Дуся тем временем доползла до маленькой калитки, просунула в неё голову, потом передние лапы и встала ровно посередине, наполовину у него, наполовину у неё. Подставила панцирь солнцу и замерла.
Записки они пишут и теперь, хотя говорить можно и так. На бланке, считает Тамара Ильинична, выходит обстоятельнее. Первую записку новой серии Дуся принесла в тот же вечер: «Новая серия, № 1. Клубника зацвела. Говорят, у вас за баней опять поёт соловей. Можно, я приду послушать? Г.».
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
