Летом 1848 года в купеческий дом Шишкиных в Елабуге вернулся из Казани шестнадцатилетний сын.
Вернулся насовсем. С вещами, без аттестата и с объяснением, которого в этом доме никто не ждал. Учиться дальше он не будет. В гимназию не поедет. Чиновником становиться не хочет.
Для купеческой семьи середины XIX века это звучало почти как бунт. Гимназия была лестницей наверх: окончил, поступил на службу, дослужился до чина, и вот уже сын хлеботорговца ходит в мундире, а соседи здороваются с матерью по-другому. Четыре года на эту лестницу потратили. Деньги потратили. И всё впустую.
А чем же он собирается заниматься, спрашивали его.
Рисовать.
Мальчика звали Иван Шишкин. Через сорок лет его сосны, дубы и корабельные рощи будет узнавать вся страна, а одну его картину напечатают на конфетных фантиках так, что её увидит каждый ребёнок. Но в 1848 году в Елабуге об этом никто не знал. В Елабуге знали другое: у Шишкиных сын бездельничает и пачкает бумагу.
Дом на высоком берегу
Елабуга стоит на правом берегу Камы, на высоком холме. Вокруг леса, овраги, заливные луга, внизу широкая река. Город купеческий, небольшой, с белыми церквями и крепкими каменными домами.
Иван Шишкин родился здесь 25 января 1832 года (13 января по старому стилю). Род был старый, местный. Дед художника, Василий Афанасьевич, записался в елабужские купцы третьей гильдии ещё в 1792 году.
Отец, Иван Васильевич Шишкин, торговал хлебом и был для Елабуги человеком заметным. Его несколько раз выбирали городским головой. Он был из тех купцов, которых в провинции тогда называли чудаками: читал книги, возился с механикой, на свои деньги устроил в городе деревянный водопровод. А ещё увлекался стариной. Иван Васильевич раскапывал древние курганы вокруг города, собирал находки и написал «Историю города Елабуги», которую потом напечатали отдельной книжкой.
Этот человек брал маленького Ваню с собой в поездки по окрестностям. Показывал ему холмы, старые городища, лесные опушки. Мальчик смотрел, запоминал, а дома пытался это нарисовать.
Мать, Дарья Романовна, была совсем другой. Строгая, практичная хозяйка большого дома, где всё должно было идти правильно и по порядку. Сын должен выучиться и выйти в люди. А рисование в её глазах было баловством. Картинками семью не прокормишь.
В доме рисовал он везде и на всём. На листках, на обёрточной бумаге, на стенах. Земляки потом рассказывали, что юный Шишкин успел разрисовать даже забор родного дома. Прозвище к нему прилипло быстро и надолго: мазилка.
Гимназия, которая не пригодилась
Когда Ване исполнилось двенадцать, в 1844 году, его отправили в Первую Казанскую гимназию. Это было одно из лучших учебных заведений Поволжья. Гимназия открывала дорогу в университет и на государственную службу, то есть ровно туда, куда родители хотели отправить сына.
Казань была большим городом, шумным и чужим. После елабужских лесов и Камы мальчик оказался в казённых стенах, в строгом распорядке, среди латинских склонений и зубрёжки.
До дома теперь было далеко. Из Казани в Елабугу добирались по воде, вниз по Волге и вверх по Каме, или долгой дорогой на лошадях. На каникулы домой, а потом снова в казённую тишину классов, где за рисунки на полях тетради можно было получить выговор от надзирателя. Для двенадцатилетнего мальчика, привыкшего к отцовским поездкам по лесам, это была почти ссылка.
Учиться ему было скучно. Не тяжело, а именно скучно. Он всё равно рисовал: на полях тетрадей, в перерывах между уроками. Мысли его были не о чинах и должностях.
Четыре года он продержался. А в 1848-м, отучившись пять классов, вернулся домой и объявил, что больше в гимназию не поедет. Как пишут биографы, объяснение у него было короткое: не хочет он становиться чиновником.
Сейчас такое решение подростка выглядело бы обычным «не моё». Тогда оно ломало весь семейный план. У купеческого сына без образования было две дороги: либо за прилавок к отцу, либо никуда.
За прилавок он тоже не хотел.
Четыре года с прозвищем «мазилка»
Следующие четыре года Иван прожил в родительском доме. И это были, пожалуй, самые странные годы в его жизни.
Отец пытался приспособить сына к делу. Хлебная торговля, счета, приказчики, баржи на Каме. Семейное дело нужно было кому-то передавать. Но торговца из Ивана не вышло. Биографы пишут об этом коротко: к торговым делам отца у него не лежала душа.
Зато он уходил в лес. Бродил по окрестностям Елабуги часами, возвращался с набросками деревьев, оврагов, береговых обрывов. Сидел над бумагой до ночи.
Места там и правда были такие, что рука сама тянулась к карандашу. Сосновые боры по высокому берегу, широкая Кама с песчаными отмелями, туман над заливными лугами, старое городище над рекой, которое откапывал отец. Никаких учителей рисования в Елабуге не было. Не было ни альбомов с гравюрами, ни красок получше, ни человека, который объяснил бы, как строится перспектива. Он учился сам, методом бесконечных попыток: смотрел на дерево, рисовал, выбрасывал, рисовал снова. Много лет спустя знатоки будут поражаться, как точно Шишкин передаёт характер каждой породы дерева. Похоже, началось всё именно тогда, на этих одиноких прогулках вокруг родного города.
Мать это злило. Она называла его занятие пачканьем бумаги. Сыну приходилось прятаться и рисовать ночами, при свечах, чтобы не попадаться лишний раз на глаза. Представить это нетрудно: большой купеческий дом, все спят, а в одной комнате горит свеча, и взрослый уже парень, на которого махнула рукой родня, перерисовывает в десятый раз одну и ту же сосну.
Родня и знакомые смотрели на него с усмешкой. Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать лет. Ровесники уже при деле, кто в лавке, кто на службе, кто женится. А этот всё мажет. Прозвище «мазилка» из детского стало взрослым и обиднее.
Самую известную фразу той поры сохранила семейная память. Когда мать поняла, что сын всерьёз собрался в художники, она, как потом рассказывали в семье, в ужасе подняла руки к образам:
— Господи, да неужели же мой сын будет маляром!
Для неё разницы не было. Художник, маляр, иконописец из артели: люди, которые за деньги мажут краской. Не чин, не капитал, не почёт. Позор для купеческого дома.
Отец держался иначе. Он сам был человеком увлечённым и, кажется, понимал, что такое, когда у тебя в голове что-то своё, не похожее на соседские заботы. Но и он не спешил отпускать сына неизвестно куда. Художество в Елабуге никто не считал профессией. Как на это жить? Где этому учат? Кто вообще выходит в люди с кисточкой в руках?
Ответа на эти вопросы в маленьком городе на Каме не было ни у кого.
Люди, которые приехали расписывать иконостас
Ответ привезли из Москвы.
В Елабугу приехали московские живописцы расписывать иконостас в местной церкви. Для города это было событием, а для Ивана настоящим окном в другой мир. Он вертелся рядом, смотрел, как они работают, расспрашивал.
От них он впервые услышал про Московское училище живописи и ваяния. Там, в Москве, учат рисовать по-настоящему. Там есть натурные классы, профессора, выставки. Туда берут не только дворянских детей.
С этого момента сомнений у Ивана больше не было. Оставалось самое трудное: уговорить родителей.
Уговоры, судя по всему, шли долго. Мать стояла насмерть. Отцу было трудно: с одной стороны, жена и здравый купеческий смысл, с другой стороны, сын, который четыре года упрямо делает одно и то же, несмотря на насмешки всего города.
В конце концов Иван Васильевич сдался. Биографы пишут, что отец отпустил сына и даже надеялся, что из него выйдет второй Карл Брюллов, самый знаменитый русский художник тех лет. Надежда, прямо скажем, смелая для провинциального купца, у которого сын пока умел только рисовать сосны на обёрточной бумаге.
В начале 1852 года Иван Шишкин уехал в Москву. Ему только что исполнилось двадцать.
Москва, двадцать лет, первый настоящий класс
В училище живописи и ваяния он оказался старше многих соучеников. Двадцатилетний купеческий сын из Елабуги, без гимназического аттестата, с толстой пачкой домашних рисунков. После тихого провинциального городка Москва оглушала: колокольный звон, толпы на улицах, извозчики, лавки, театры. Но ему было не до театров. Впервые в жизни он сидел в настоящем классе рисования, и рядом были люди, для которых карандаш в руке не считался баловством.
Ему повезло с учителем. Руководителем Шишкина стал Аполлон Мокрицкий, художник, который сам когда-то учился у Венецианова и у того самого Брюллова, на которого надеялся Шишкин-старший. Мокрицкий быстро разглядел в новичке редкое упорство. Он стал для Ивана не просто преподавателем, а наставником и другом на долгие годы. Когда Шишкин уже учился в Петербурге, они переписывались, и Мокрицкий по-прежнему делился с учеником советами.
Сам Шишкин писал домой, что беседы с учителем всегда действуют на него благотворно, что рядом с ним он чувствует силу и любовь к искусству. Это письмо дошло до родителей в Елабугу. Интересно, как читала его мать.
В Москве Шишкин нашёл своё. Пока другие ученики тянулись к античным гипсам, историческим сюжетам и итальянским видам, он уходил на окраины города с альбомом. Рисовал деревья, пни, траву, заросли. Самую обычную подмосковную природу.
Над ним поначалу посмеивались и здесь. Но уже совсем иначе, чем в Елабуге. Товарищи по училищу, по воспоминаниям тех лет, говорили о нём с удивлением: Шишкин рисует такие виды, какие ещё никто до него не рисовал, просто поле, лес, река, а у него выходит так красиво, как швейцарские виды.
Впервые в жизни то, за что его дразнили мазилкой, стало вызывать не усмешку, а уважение.
Четыре года он проучился в Москве. И понял, что этого мало.
Петербург и остров Валаам
В январе 1856 года Шишкин поступил в Императорскую Академию художеств в Петербурге. Это была вершина художественного образования в России. Выше просто некуда.
Правда, к академической системе он относился без восторга. Позже он сам вспоминал про натурный класс: три месяца прорисовал в нём и бросил. Рисовать натурщиков в позах античных героев ему было неинтересно. Его тянуло туда, где росли деревья.
Учился он в пейзажном классе профессора Сократа Воробьёва. Там же нашёл двух верных друзей, Александра Гине и Павла Джогина. Втроём они уезжали на этюды: сначала в местечко Дубки на берегу Финского залива, потом дальше, на Валаам, суровый остров посреди Ладожского озера.
Валаам стал для Шишкина тем, чем для других была Италия. Гранитные скалы, корабельные сосны, вцепившиеся корнями в камень, мох, валуны, тёмная вода. Он писал этот остров снова и снова. Учился передавать каждую иголку, каждую трещину в коре, каждый слой лишайника.
Академия заметила его сразу. Медали посыпались одна за другой. Уже в первый год Шишкин получил две малые серебряные медали: за картину «Вид в окрестностях Петербурга» и за рисунки, сделанные летом в Дубках. В 1858 году большую серебряную медаль за этюд «Сосна на Валааме». В 1859-м малую золотую за «Ущелье на Валааме».
Была у друзей и общая затея. Втроём Шишкин, Гине и Джогин затеяли даже собственное издание: захотели напечатать свои этюды литографией, чтобы их могли увидеть не только в стенах Академии. Совет Академии эту затею одобрил и выдал им на троих вознаграждение, 150 рублей серебром, а их профессору Воробьёву отдельно объявил благодарность за успехи учеников. Слово «мазилка» в этих стенах уже никому бы не пришло в голову.
А в 1860 году ему присудили высшую награду Академии, большую золотую медаль. За две картины с одинаковым названием: «Вид на острове Валааме. Местность Кукко».
Ему было двадцать восемь лет. Прошло восемь лет с того дня, как он уехал из Елабуги, и двенадцать с того лета, когда он вернулся из Казани без аттестата.
Заграница, где он скучал по соснам
Большая золотая медаль давала право на пенсионерство: несколько лет жизни и учёбы за границей за счёт Академии. Мечта любого молодого художника тех лет.
В апреле 1862 года Шишкин уехал в Европу. Берлин, Дрезден, Прага, Мюнхен. В Мюнхене он ходил в мастерские братьев Адам, известных анималистов. В 1863-м перебрался в Цюрих, где рисовал животных с натуры под присмотром профессора Рудольфа Коллера. Там же впервые попробовал гравировать «царской водкой», то есть травить рисунок кислотой на металле. Позже это станет его второй профессией.
Потом был Дюссельдорф с его знаменитой художественной школой. Там Шишкин много рисовал пером, и эти рисунки удивляли местных художников тонкостью. Некоторые из них даже повесили в Дюссельдорфском музее рядом с работами лучших немецких мастеров.
По заказу коллекционера Николая Быкова он написал в Дюссельдорфе картину «Вид в окрестностях Дюссельдорфа». За неё в 1865 году Академия присвоила Шишкину звание академика. Купеческому сыну, которого дома звали мазилкой, было тридцать три.
Но за границей ему было тоскливо. Европейские пейзажи казались ему чужими, прилизанными. Он скучал по настоящему лесу, по соснам, по русским просторам. В 1866 году, не дождавшись конца пенсионерского срока, Шишкин вернулся в Петербург.
Отец успел увидеть сына академиком. Иван Васильевич Шишкин умер в 1872 году, и к тому времени имя его сына уже знали все, кто следил за русской живописью. Надежда на «второго Брюллова» оказалась не такой уж наивной. Просто сын пошёл своей дорогой: не к античным героям, а к соснам и оврагам, которые отец когда-то показывал ему вокруг Елабуги.
«Человек-школа»
После возвращения Шишкин работал как одержимый. Почти каждый год выставлялся в Академии, ездил по России в поисках натуры. В 1870 году он стал одним из учредителей Товарищества передвижных художественных выставок, того самого, где выставлялись Крамской, Перов, Саврасов, позже Репин и Левитан.
Коллеги относились к нему с огромным уважением. Иван Крамской, самый авторитетный художник и критик передвижников, в июле 1872 года написал в письме пейзажисту Фёдору Васильеву слова, которые потом будут цитировать во всех учебниках: «Шишкин — верстовой столб в развитии русского пейзажа, это человек — школа, но живая школа».
В 1873 году Академия присвоила Шишкину звание профессора за картину «Лесная глушь». Мальчик, бросивший гимназию, сам стал учить других.
За следующие четверть века он написал почти всё, что потом попадёт в хрестоматии. «Рожь» 1878 года: золотое поле, дорога и одинокие великаны-сосны. «Среди долины ровныя…» с одиноким дубом. «Корабельная роща», огромное полотно, законченное в последний год жизни. Корабельные сосны на этой картине он, говорят, писал с натуры неподалёку от родной Елабуги, в лесах, где когда-то бродил подростком с альбомом.
И он действительно учил. В 1890-х годах Шишкин руководил пейзажной мастерской в Высшем художественном училище при Академии. Тот самый мальчик, которому когда-то некому было показать, как рисовать дерево, теперь сам объяснял это десяткам учеников.
Медведи, которых писал не он
А теперь о картине, которую знает каждый.
В 1889 году на 17-й выставке передвижников появилось полотно «Утро в сосновом лесу». Туманное утро, поваленная сосна, и на ней медведица с тремя медвежатами. Картину почти сразу купил Павел Третьяков. За четыре тысячи рублей.
Только вот медведей на ней писал не Шишкин.
Их написал Константин Савицкий, друг Шишкина и тоже передвижник.
Савицкий был мастером жанровых сцен, у него хорошо получались живые фигуры в движении. Работу поделили честно: звери за Савицким, а лес Шишкин писал сам, от первой хвоинки до последнего клочка тумана над оврагом. Сам Савицкий рассказывал в письме родным, что затеял как-то картину с медведями в лесу, а Шишкин взял на себя пейзаж. Судя по его же письмам, художники поделили и гонорар. Савицкий сообщал: «Картина продана за 4 т., и я участник в 4-ю долю!»
Подписей на холсте поначалу было две. Но когда картина попала в галерею, фамилии Савицкого на ней уже почти не было видно. По воспоминаниям служителя галереи Николая Мудрогеля, Третьяков сам стёр её скипидаром: он покупал картину как работу Шишкина и считал, что так правильнее. Историки до сих пор спорят о деталях этой истории. Но в каталогах картина с тех пор значится как шишкинская.
А потом случилось то, чего не ожидал никто. Московская кондитерская фабрика «Эйнем» выпустила конфеты «Мишка косолапый» с репродукцией этой картины на обёртке. Первые такие конфеты появились в начале 1890-х, а потом эти фантики разошлись по всей стране и живут до сих пор. Так «Утро в сосновом лесу» стало, может быть, самой узнаваемой русской картиной. Медведи Савицкого на фантике с подписью Шишкина.
Мать когда-то в ужасе спрашивала у икон, неужели её сын станет маляром. Сын стал художником, чьи сосны знает каждый школьник. А вот главных медведей его жизни нарисовал другой человек.
В Елабуге сегодня есть дом-музей Ивана Шишкина. Туда приезжают школьники и туристы, ходят по комнатам, смотрят на рисунки и старые фотографии. Экскурсоводы рассказывают про купца Ивана Васильевича с его водопроводом и курганами, про строгую Дарью Романовну, про сына, который вернулся из Казани без аттестата. И про прозвище, которое когда-то казалось обидным, а теперь звучит почти ласково. Мазилка из Елабуги.
Как думаете, стоило ли тогда Третьякову стирать вторую подпись?
