Пуделя Кристина Таранова привела домой в последнюю пятницу октября, в половине восьмого вечера, когда муж уже поужинал и сидел на кухне в майке над заводской газетой. Сначала в прихожей щёлкнул замок. Потом послышалось цоканье когтей по линолеуму, лёгкое и частое, как будто по коридору шёл кто-то на каблуках. А потом в дверях кухни появилось облако.
Облако было высокое, на тонких ногах, и абрикосового цвета. Не рыжее и не жёлтое, а тёплое, с розоватым отливом, как мякоть спелого абрикоса. Кудряшки шли по всему телу, на голове стояли пышной шапкой, из-под которой смотрели два тёмных умных глаза, а длинные уши свисали до самой шеи. Держалось облако так прямо, будто его вызвали к доске.
— Это что? — спросил Василий.
— Это пудель, — сказала Кристина и сняла шапку. — Королевский. Его зовут Жан-Поль.
Василий отложил газету. Посмотрел на пуделя. Пудель посмотрел на Василия.
— Кто его зовёт? — уточнил он.
История была короткая. Пуделя растила Кристинина бывшая сменщица по лаборатории, десять лет они просидели за одними пробирками. Теперь она уезжала к дочери в Калининград, в съёмную квартиру, где хозяин сказал сразу и твёрдо: без животных. Жан-Полю было четыре года, родословную он имел в полторы страницы, а полное имя по документам такое, что Кристина прочитала его в маршрутке два раза и не запомнила. Что-то про «Абрикотин» и «Солнечную долину».
— Она плакала, когда отдавала, — сказала Кристина. — Говорит, хоть в хорошие руки. Я сказала, что у нас руки хорошие.
— У кого это у нас, — сказал Василий.
Он встал. Вставал Василий Петрович Таранов в два приёма, как портальный кран: сначала спина, потом всё остальное. Метр девяносто два, сорок шестой размер сапог, ладонь, в которой пропадала кружка. Двадцать шесть лет на заводе металлоконструкций, последние девять бригадиром сварщиков. Голос у него шёл откуда-то из-под рёбер, низкий и гулкий. Когда в цехе визжали болгарки и трещала сварка, бригада всё равно слышала, если Таранов говорил «перекур». Говорил он это, кстати, не громко.
Вот этим голосом он сейчас и произнёс:
— Кристина. Я гулять с этой овечкой не буду. Никогда. Меня весь двор знает.
— Он не овечка, — сказала Кристина.
— А кто он? Ты посмотри на него. Его постричь, и можно свитер вязать.
Пудель сел. Сел аккуратно, не сводя с Василия глаз, и наклонил голову набок, как будто слушал внимательно и запоминал.
— Я его кормить буду, — сказала Кристина. — И гулять буду. Тебе ничего делать не придётся.
— Вот и договорились, — сказал Василий и снова сел за газету.
Кристина работала лаборанткой на молокозаводе. Смены по двенадцать часов: день, ночь, отсыпной, выходной. Молоковозы приходили круглые сутки, и в каждой цистерне надо было проверить жирность и кислотность, пока водитель курит у ворот. Двадцать лет Кристина жила по этому графику, а Василий рядом с ним. Сын давно вырос, снимал квартиру в другом конце города и звонил по воскресеньям.
Что «гулять буду» при таком графике значит, Василий понял не сразу. А Кристина понимала с самого начала, но промолчала. Она вообще умела вовремя промолчать.
Первый вечер пудель вёл себя тихо. Обошёл квартиру, понюхал все углы. Лежанку, которую сменщица передала вместе с поводком и расчёской, Кристина постелила в комнате, у дивана. Пудель на лежанку посмотрел и ушёл в прихожую.
Там он и лёг. На коврик у двери, где стояли рабочие ботинки Василия, большие, с железными носами, пахнущие окалиной и машинным маслом. Улёгся, вытянул передние лапы, положил на них морду и закрыл глаза.
— Ну вот, — сказала Кристина. — Нашёл себе место.
— Пусть лежит, — ответил Василий из кухни. — Только чтоб ботинки не грыз.
Ботинки пудель не грыз. Утром, когда Василий в половине седьмого вышел в коридор, пудель уже не спал. Он сидел у ботинок, прямо, как часовой, и смотрел на хозяина снизу вверх.
— Чего тебе, — сказал Василий.
Пудель встал и пошёл за ним в ванную. Сел у двери и смотрел, как Василий бреется. Потом пошёл за ним на кухню. Сел у табуретки и смотрел, как Василий ест яичницу. Потом пошёл за ним обратно в прихожую и смотрел, как он надевает куртку.
— Он тебя выбрал, — сказала Кристина, стоя в дверях спальни в халате.
— Он меня не выбирал. Он есть хочет.
— Он поел. Я его в шесть покормила.
Василий застегнул куртку, взялся за ручку двери и посмотрел вниз. Пудель стоял у его ноги и не сводил с него глаз.
— Жан-Поль, — сказал Василий, как будто пробовал слово на зуб. — Что за имя такое. Жан-Поль. Поль.
Пудель шевельнул ушами.
— Палыч, — сказал Василий.
И пудель вильнул хвостом. Первый раз за всё время.
Через три дня у Кристины была первая ночная смена.
Она ушла в половине восьмого вечера, поцеловала мужа в щёку и сказала уже из прихожей, натягивая сапог:
— Корм в шкафу, мерка в пакете. Утром одна мерка, вечером одна. И выйти с ним надо часов в шесть, он привык рано.
— Кристина, — сказал Василий.
— Вась, я в восемь только сменюсь. Он до девяти не дотерпит.
Дверь закрылась. Василий остался в прихожей вдвоём с пуделем. Пудель посмотрел на дверь, потом на Василия, потом лёг на коврик у ботинок и вздохнул. Вздох у него был совершенно человеческий, долгий, с присвистом.
— Даже не начинай, — сказал ему Василий.
Утром он проснулся в пять сорок без будильника. Проснулся от того, что на него смотрят. Пудель стоял у кровати, положив подбородок на край матраса, и не мигал. В зубах он держал поводок. Красный, кожаный, с блестящим карабином.
Василий полежал ещё минуту. Потом встал.
На вешалке в прихожей висела его старая рыбацкая куртка, тёмно-зелёная, на два размера больше, чем надо, с глубоким капюшоном на завязках. На рыбалку он не ездил уже лет пять, а куртку не выбрасывал. Теперь он надел её поверх свитера, натянул капюшон до бровей и затянул завязки так, что снаружи остались нос и подбородок. Посмотрел в зеркало. Из зеркала глядел кто-то очень большой и совершенно неузнаваемый.
— Вот так, — сказал Василий. — Пошли. И чтоб тихо.
Пудель шёл тихо.
Из подъезда они вышли не к площадке, а сразу за угол, к мусорным бакам. Оттуда вдоль гаражей, мимо трансформаторной будки, через сквер к пустырю за школой. В половине седьмого во двор выходили собачники, и Василий знал их всех. Охранник из торгового центра с немецкой овчаркой Рексом, крупной, чепрачной. Водитель маршрутки со второго подъезда с кавказцем Байкалом, у которого голова была с хорошее ведро. Ещё человек пять с лайками и дворнягами. Мужики стояли посреди двора кружком, курили и обсуждали цены на бензин. Двоих из них Василий когда-то учил варить гаражные ворота.
Мимо них с пуделем на красном поводке он не прошёл бы ни за какие деньги.
На пустыре было пусто. Висел мокрый туман, фонарь у школы горел через раз, под ногами хрустела подмёрзшая трава. Василий отцепил поводок, сунул руки в карманы и сказал:
— Ну. Давай. Делай свои дела.
Пудель сделал свои дела за полторы минуты. Деловито, на краю пустыря, у старого тополя. А потом вернулся и встал у левой ноги Василия, вплотную, так, что кудрявый бок касался его колена.
— Иди побегай, — сказал Василий. — Чего стоишь.
Пудель не пошёл. Он стоял и смотрел вверх, на капюшон.
Так они и простояли минут десять. Огромный человек в рыбацкой куртке посреди тёмного пустыря и абрикосовое облако у его ноги. Василий курил. Пудель ждал. Обратно он шёл рядом, без поводка, шаг в шаг, а на поворотах сворачивал на полкорпуса раньше, как будто знал дорогу.
Дома Василий насыпал ему одну мерку корма, ровно как сказали, переоделся, выпил чай и ушёл на смену. Пудель проводил его до двери и лёг на коврик, на то место, где только что стояли ботинки.
Вечером, когда Василий вернулся, Кристина уже отоспалась после ночи и жарила котлеты.
— Ну как вы? — спросила она из кухни.
— Никак, — сказал Василий. — Вывел. Покормил. Всё.
Он сел на табуретку в прихожей, чтобы разуться. И тут из комнаты вышел пудель. Он шёл медленно и торжественно, высоко неся голову, а в зубах у него было что-то большое и серое. Он подошёл к Василию и положил это ему на колено.
Это была сварочная крага. Брезентовая, с потёртым кожаным наладонником и прожжённой дыркой на указательном пальце. Старая, из тех, что Василий держал в ящике под вешалкой на случай гаражных работ. Как пудель её оттуда достал, осталось загадкой: ящик был закрыт.
Василий посмотрел на перчатку. Потом на пуделя.
— Ты где это взял? — спросил он.
Пудель сел и наклонил голову.
Из кухни выглянула Кристина с лопаткой в руке.
— Ой, — сказала она. — Он у прежней хозяйки тапочки так носил. Каждый вечер. Кто домой приходил, тому и нёс.
— А мне, значит, перчатку.
— Так от тебя ею пахнет, — сказала Кристина и ушла к котлетам.
С тех пор пудель приносил крагу каждый вечер. Василий открывал дверь, садился разуваться, и через полминуты из комнаты появлялось абрикосовое облако с серой брезентовой перчаткой в зубах. Перчатка ложилась на левое колено. Всегда на левое. Василий говорил «ну спасибо», вешал крагу на крючок, а наутро она опять оказывалась в комнате, у лежанки, на которую пудель так и не лёг ни разу. Он спал на ней, на перчатке, в прихожей, положив на неё подбородок.
После ночной смены Кристина возвращалась в девятом часу, а на дневную уходила к шести утра. Выходило так, что утром пуделя выводил почти всегда Василий. Сначала раз в четыре дня. Потом два раза. К середине ноября он перестал считать.
Ходили они одним путём, за угол и вдоль гаражей, затемно. Василий в капюшоне до бровей, пудель у левой ноги. На пустыре тот иногда отбегал к тополю, но каждые полминуты поднимал голову и проверял, где капюшон.
— Ты бы хоть побегал нормально, — говорил ему Василий. — Ты ж собака. Хоть и смешная.
Пудель вилял хвостом и не бегал.
Кристина заметила перемену в конце ноября. Она пришла после ночной смены в восемь двадцать, разделась в прихожей и увидела, что пудель, вместо того чтобы её встретить, сидит у окна на кухне, передними лапами на подоконнике, и смотрит во двор. Туда, куда двадцать минут назад ушёл на остановку Василий.
— Он за мной так не ходит, — сказала она вечером. — И к окну так меня не ждёт.
— Так ты его по утрам не выводишь, — ответил Василий.
— А ты, значит, выводишь.
— А я, значит, вывожу, — сказал Василий и уткнулся в тарелку.
Попался он в первое воскресенье декабря.
Ночью выпал первый настоящий снег, и Василий проспал. Проснулся в семь десять, потому что пудель лизнул ему ухо. Он натянул куртку, капюшон, сапоги, выскочил из подъезда, свернул за угол и встал. За углом, у баков, снегоуборочный трактор сгребал снег в огромную кучу, и пройти к гаражам было нельзя. Оставался один путь. Через двор.
Посреди двора кружком стояли собачники.
Василий постоял секунду. Пудель стоял рядом и смотрел на него снизу. Потом Василий опустил голову поглубже в капюшон и пошёл. Быстро, широко, не глядя по сторонам, как идут мимо начальства, когда опаздывают.
Он почти дошёл.
— Петрович! — раздался голос охранника. — Это ты, что ли?
Василий остановился. Капюшон его не спас. Спутать фигуру метр девяносто два с кем-то ещё во дворе было невозможно, даже в рыбацкой куртке, даже в сумерках.
— Я, — сказал он.
— А это кто у тебя? — Охранник смотрел на пуделя с таким лицом, будто увидел на детской площадке жирафа. — Овца, что ли?
Мужики засмеялись. Водитель маршрутки даже выронил сигарету в снег.
— Жены, — сказал Василий.
— Жены овца? — переспросил кто-то из-за спины.
— Жены собака, — сказал Василий. — Я временно.
— А бантик где? — спросил водитель маршрутки, подбирая сигарету. — Им же бантик положено. На макушку.
И снова все засмеялись. Не зло, по-дворовому, так, как смеются над соседом, который вышел за хлебом в тапках с помпонами. Но Василий почувствовал, как под капюшоном у него горят уши. Он не краснел, кажется, со школы. А тут горели уши, и щёки, и даже шея.
Пудель тем временем сидел у его ноги и смотрел на Рекса. Рекс смотрел на пуделя. Байкал, кавказец, подошёл поближе, понюхал воздух, фыркнул и отошёл, как будто решил, что это недоразумение его не касается.
— Сидеть! — сказал охранник своей овчарке, чтобы, видимо, сменить тему. — Рекс, сидеть!
Рекс не сел. Он смотрел на пуделя.
— Сидеть, кому сказал!
Рекс переступил лапами.
— Рекс! Сидеть!
На третьей команде сел пудель. Он и так сидел, но тут сел ещё ровнее, подобрал хвост и поднял голову, как будто это ему сказали.
Мужики замолчали. Потом водитель маршрутки хмыкнул.
— Смотри-ка. Понимает.
— Да он просто сидел, — сказал охранник.
С того утра прятаться стало бессмысленно. Весь двор знал. Василий перестал ходить вдоль гаражей. Капюшон, правда, по-прежнему затягивал до бровей, но шёл теперь через двор, мимо кружка, кивал мужикам и не останавливался. Мужики кивали в ответ и улыбались так, что Василию хотелось провалиться сквозь снег.
— Петрович, как овечка? — спрашивал охранник.
— Нормально, — отвечал Василий.
— Стричь когда будешь? Мне на носки, — говорил водитель маршрутки.
Василий молчал и шёл дальше.
А через неделю случилась история с мячом.
Рекс гонял по двору резиновый мяч, и мяч закатился под железную створку гаража, в щель высотой в ладонь. Рекс сунул туда нос и залаял. Подбежал Байкал и тоже залаял, басом, так, что с крыши сорвалась ворона. Обе собаки скребли снег и совали морды в щель, а мяч лежал внутри, в полуметре, и виден был только его красный бок.
Пудель подошёл не спеша. Посмотрел на щель. Посмотрел на двух лающих собак. Потом лёг на брюхо, прямо в снег, вытянулся во всю длину, сунул под створку длинную тонкую переднюю лапу и аккуратно, как ложкой, выкатил мяч наружу. Встал, отряхнулся, взял мяч в зубы, подошёл к охраннику и положил мяч ему на ботинок.
Охранник посмотрел на мяч. Потом на Рекса, который всё ещё лаял на пустую щель.
— Ну… — сказал он. — Спасибо, это… как его.
— Палыч, — сказал Василий.
— Спасибо, Палыч.
Самое главное случилось перед Новым годом, в предпоследнюю пятницу, в семь утра.
Водитель маршрутки выводил Байкала, собирался уже уходить и вдруг начал хлопать себя по карманам. Сначала куртка. Потом штаны. Потом опять куртка. Лицо у него менялось на глазах.
— Ключи, — сказал он. — Мужики. Ключи от машины. У меня рейс в семь сорок.
Ключи он уронил где-то во дворе, а двор за ночь засыпало снегом на ладонь. Мужики разошлись цепочкой и пинали снег. Рекс носился кругами и радовался, что все наконец играют. Байкал лёг посреди двора и ел снег.
Пудель постоял рядом с Василием минуту. Потом пошёл к скамейке у детской площадки. К той, где водитель маршрутки сидел десять минут назад и перешнуровывал ботинок. Он обнюхал снег у скамейки, раз, другой, отошёл на шаг, вернулся, поскрёб лапой. Сунул нос глубже. И вынул из снега связку ключей с брелоком в виде маленькой резиновой рыбки.
Он принёс её не Василию. Он принёс её водителю маршрутки и положил ему на ладонь. Аккуратно, как перчатку на колено.
Во дворе стало очень тихо. Водитель маршрутки стоял с ключами в руке и молчал, наверное, секунд десять.
— Вот это да, — сказал он наконец. — Петрович. Это ж не собака. Это ж… я не знаю.
— Говорят, они по уму вторые после бордер-колли, — сказал охранник. — Я где-то читал.
— А Рекс какой?
Охранник посмотрел на Рекса, который как раз пытался поймать собственный хвост.
— Рекс у меня по любви, — сказал он.
Двор Палыча признал. Завод пока нет.
На заводе всё узнали в январе, от стропальщика, которого в бригаде звали Шплинтом за рост и вертлявость. Шплинт жил в соседнем доме и однажды утром увидел через двор знакомую фигуру в капюшоне и абрикосовое облако у её ноги. В понедельник, когда Василий открыл свой шкафчик в раздевалке, на внутренней стороне дверцы был приклеен скотчем листок из детского календаря. На листке была овечка. Белая, кудрявая, с розовым бантом.
Василий постоял, посмотрел на овечку. Снял её, сложил вчетверо и сунул в карман. Вся раздевалка делала вид, что зашнуровывает ботинки.
Неделю после этого, когда он проходил по цеху, кто-нибудь за спиной тихонько говорил «бе-е». Не громко, сквозь шум, так что не поймаешь, кто. Молодые сварщики прыскали под масками. Василий не оборачивался. Дома Палыч приносил ему крагу на левое колено, а Василий сидел на табуретке в прихожей дольше обычного и гладил кудрявую голову, не разуваясь.
— Что-то случилось? — спросила Кристина.
— Ничего, — сказал Василий.
В пятницу Шплинт сказал уже вслух, на всю курилку:
— Петрович, ну правда. Сдай ты эту овцу обратно. Ну позоришь же бригаду. Мы ж сварщики, а не цирк.
Все засмеялись. Василий затушил сигарету, ничего не ответил и ушёл в цех. Всю смену варил молча. А вечером, когда пришёл домой и сел разуваться, Палыч, как всегда, принёс перчатку, положил на левое колено и посмотрел на него снизу. Тёмными умными глазами, наклонив голову набок. И Василий вдруг понял, что ни в какие хорошие руки он эту собаку не отдаст. Ни за что. Хоть всем заводом блейте.
А в следующий вторник мастер участка собрал бригаду и сказал, что по итогам года их ставят на доску почёта у проходной. За фермы для нового склада, которые сдали на две недели раньше срока, и ни одного шва на переделку. Фотограф из заводской многотиражки придёт в четверг к двенадцати. Снимать будут каждого по отдельности, у проходной, на фоне заводских ворот. Бригадира первым.
В четверг в половине одиннадцатого Кристина, у которой был отсыпной, услышала звонок. Звонил муж. С работы он не звонил ей никогда, разве что когда задерживался.
— Кристин, — сказал Василий. В трубке что-то шипело и грохотало, он говорил прямо из цеха. — Приведи Палыча к проходной. К двенадцати.
— Зачем? — спросила Кристина. — Вась, что случилось?
— Ничего не случилось. И перчатку его возьми. Серую, с дыркой.
— Вась…
Но он уже отключился.
Она пришла к проходной без пяти двенадцать. Палыч шёл рядом на красном поводке, держа в зубах серую брезентовую крагу, и всю дорогу от остановки его пытались погладить. У проходной стоял парень с фотоаппаратом на шее и мёрз. Кристина остановилась у турникетов. И тут тяжёлая железная дверь цеха напротив распахнулась, и на крыльцо, щурясь от снега, в спецовках и расстёгнутых куртках вывалила вся бригада. На перекур.
Первым её увидел Шплинт. Он остановился на ступеньке, и за ним остановились все остальные.
— О-о-о, — протянул Шплинт на весь двор. — Петрович! А за тобой овечка пришла!
Василий вышел из двери последним. Снял каску, сунул её под мышку. Посмотрел на Кристину, на фотографа, на бригаду. И пошёл вниз по ступенькам. Палыч рванулся к нему так, что Кристина чуть не выпустила поводок. Добежал, сел у левой ноги, задрал голову и протянул ему перчатку.
Василий взял у жены поводок. Повернулся к фотографу.
— Вот, — сказал он своим басом, который слышно сквозь любую болгарку. — С ним и снимай.
Фотограф открыл рот и закрыл.
— Василий Петрович, это же доска почёта…
— Вот и снимай, — сказал Василий. — Он у меня тоже почётный.
И встал у ворот. Прямо, в спецовке, с каской под мышкой. А рядом, у левой ноги, сел абрикосовый королевский пудель с серой крагой в зубах и поднял голову к объективу. Фотограф пощёлкал, посмотрел в экранчик и вдруг улыбнулся.
— Хорошо получилось, — сказал он удивлённо.
Бригада стояла на крыльце и молчала. Кто-то так и не донёс сигарету до рта. Василий повернулся к ним.
— Знакомьтесь, — сказал он. — Это Палыч. Он находит ключи в снегу, выкатывает мячи из-под гаражей и с первого раза понимает слово «сидеть». Кто тут из вас с первого раза понимает слово «сидеть»? Шплинт?
Бригада заржала. Шплинт покраснел.
— А теперь кто ещё раз скажет «овца», — продолжил Василий, не повышая голоса, — тот будет варить ему будку. Из нержавейки. С вентиляцией.
— А он правда умный? — спросил Шплинт, спускаясь на одну ступеньку.
Василий снял с руки свою рабочую крагу, такую же серую, как у Палыча, только новую, и бросил её на скамейку у курилки, где лежали ещё семь точно таких же. Брезентовых, с кожаными наладонниками, сброшенных бригадой на перекур. Шплинт, не удержавшись, ещё и перемешал их ногой.
— Палыч, — сказал Василий. — Моя.
Пудель подошёл к скамейке. Понюхал одну крагу, вторую, третью. На пятой остановился, взял её в зубы, вернулся и положил Василию на левую ладонь.
Это была его.
На крыльце кто-то присвистнул. Кто-то сказал «да ладно». Шплинт сел на ступеньку и сказал задумчиво:
— А я свою с утра найти не могу.
Через неделю на доске почёта у проходной висела новая фотография. Таранов Василий Петрович, бригадир участка сварки, двадцать шесть лет на заводе. Большой, суровый, в спецовке. И у его левой ноги, в кадре, абрикосовое облако с серой перчаткой в зубах. Подписи у Палыча не было. Но у этой фотографии каждое утро останавливались люди из всех цехов, а уборщица протирала её стекло первой.
Капюшон на рыбацкой куртке Василий теперь не затягивает. Утром, без четверти семь, он выходит прямо в середину двора, к кружку собачников, и мужики говорят ему: «Здорово, Петрович. Здорово, Палыч». Охранник уже два раза просил показать, как он учил Палыча слову «моя». Василий честно сказал, что не учил. Палыч сам.
А Шплинт в феврале спросил в курилке, как бы невзначай, не продаёт ли кто-нибудь щенков. Таких же. Абрикосовых.
— Овечку, что ли? — спросил Василий.
И вся бригада засмеялась. Включая Шплинта.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
