Антоновка лежала поперёк ручья, макушкой на том берегу.
Нина Аркадьевна увидела её не сразу. Сначала она заметила щепу. Светлая, свежая, крупная, как из-под рубанка, щепа была рассыпана по мокрой траве у нижнего забора, и пахло от неё так, как пахнет в столярке: сладко, сыро, деревом. Потом Нина Аркадьевна подняла глаза и увидела пень. Высотой по колено, обточенный с двух сторон, как карандаш в хорошей точилке.
Было девятое мая, половина восьмого утра. Над ручьём ещё висел туман.
Антоновку посадил её муж, Валентин, в восемьдесят девятом году, в ту самую весну, когда им нарезали участок в товариществе «Мичуринец». Шесть соток с краю, у оврага, по которому бежала речка Сухменка. Все тогда брали участки повыше, где сухо и ровно, а Сомовым достался последний, первый номер, внизу, «на отшибе». Валентин только посмеялся: «Зато вода рядом».
Больше тридцати лет антоновка давала по четыре-пять вёдер в урожайный год. К Новому году её яблоки в ящиках на веранде пахли так, что соседи заходили просто подышать.
Теперь она лежала в ручье, и вода перекатывалась через ветки, в которых ещё висели прошлогодние сухие листья.
Нина Аркадьевна постояла. Потом пошла к старой мельбе, которая росла в трёх метрах от антоновки. У мельбы с речной стороны кора была снята полосой, широкой, в две ладони, до самой белой древесины. Внизу, на земле, лежали стружки-завитки.
— Ну ты посмотри, — сказала Нина Аркадьевна вслух, неизвестно кому. — Ну ты посмотри, а.
Кто это сделал, она поняла сразу. Выросла в деревне на лесной речке, где бобров было больше, чем коров, и отец её, Аркадий Фомич, лесник, водил дочку смотреть на их хатки ещё до школы. Такой пень не оставляет ни заяц, ни человек с топором. Только он.
Ручей за оградой был уже не ручей.
Сухменка всегда была узкой, по колено, её можно было перешагнуть в двух местах, по камням. Сейчас метрах в двадцати ниже по течению поперёк русла лежал вал из веток, ила и прошлогодней травы. Не очень высокий, по пояс, но плотный, аккуратный, без единой щели. Выше него вода разлилась широкой тихой заводью. Она подошла к самой ограде Нины Аркадьевны и залила нижнюю дорожку, ту, по которой полтоварищества ходило от автобусной остановки напрямик, через мостки.
Мостков не было видно. Они стояли под водой.
В заводи, у противоположного берега, что-то плеснуло. Раздался звук, будто кто-то с размаху шлёпнул веслом плашмя по воде. Звонко, на весь овраг. Круги пошли к её берегу.
Нина Аркадьевна усмехнулась, хотя было не до смеху.
— Здороваешься, значит, — сказала она. — Спасибо, что не молча.
К обеду про бобра знал весь «Мичуринец».
Первым прибежал Эдуард Сазонов с Нижней линии, крупный, красный, в резиновых сапогах. В апреле он купил новую машину и на этой машине как раз ездил по нижней дорожке к себе на участок, потому что там был съезд. В субботу вечером машина по этой дорожке ещё прошла. В воскресенье утром встала посреди разлива, и выталкивали её вчетвером.
— Нина Аркадьевна, это что? — спросил он, стоя у её калитки и показывая на заводь рукой, как на место преступления. — Это как вообще понимать?
— Бобёр, Эдик, — ответила Нина Аркадьевна. — Как хочешь, так и понимай.
— А яблони у вас кто? Тоже он?
— Тоже он.
Эдуард посмотрел на пень, на поваленную антоновку, на мельбу с ободранным боком и покачал головой.
— Ну всё, — сказал он. — Ну это уже всё. Я Галине Петровне звоню.
Галина Петровна Кочеткова председательствовала в «Мичуринце» девятый год. Никто её на эту должность особенно не уговаривал, и денег за неё никто не платил. Просто когда прежний председатель ушёл, на собрании встала маленькая сухая женщина в очках на цепочке, бывший бухгалтер автобазы, и сказала: «Давайте я, у меня хоть ведомость сходиться будет». С тех пор ведомость сходилась, взносы собирались, дорогу раз в два года подсыпали щебнем, а на столбе у правления висело расписание, которое никто не читал, кроме самой Галины Петровны.
Она пришла к оврагу через час, в панаме и с синей папкой под мышкой. Постояла у воды, посмотрела на плотину, на пень, на Нину Аркадьевну.
— Нина, — сказала она. — Сочувствую. Правда сочувствую, я же помню, как Валентин её сажал.
— Спасибо, Галя.
— Но ты понимаешь, что это только начало? Он же сейчас всё вокруг погрызёт. У Кругловых вдоль ручья смородина, у Ефремовых слива, у меня самой на Верхней две яблони молодые. А дорожка? Люди с автобуса как ходить будут? Через всё товарищество, в обход, полтора километра?
— Ну не полтора, — возразила Нина Аркадьевна.
— Километр двести, — сказала Галина Петровна, которая всегда знала точные цифры. — Я мерила, когда щебень заказывали.
Она раскрыла папку, достала листок и что-то записала. Нина Аркадьевна не стала спрашивать что.
Мельбу Нина Аркадьевна спасала в тот же вечер. Замазала рану садовым варом, обмотала ствол мешковиной, поверх мешковины намотала кусок старой сетки-рабицы, оставшейся от курятника. Сетку прикрутила проволокой. Руки у неё были в варе до локтей, и отмывала она их потом подсолнечным маслом.
Валентин Петрович в этом году на дачу почти не приезжал: колени. Вечером по телефону она рассказала ему про антоновку. Он долго молчал.
— Пень оставь, — сказал он наконец. — Не корчуй. Может, пойдёт от корня.
— От корня дичок пойдёт, Валя.
— Ну и привьёшь на дичок. Ты же умеешь.
В середине июня в «Мичуринец» привезли Тимку.
Тимофею было одиннадцать, он был худой, длинный, в очках, и до этого лета приезжал к бабушке неохотно, на неделю, с телефоном и зарядкой. В этот раз его привезли на всё лето: у родителей была работа, у лагеря не было мест. Первые два дня Тимка сидел на веранде с телефоном и ловил сеть, подняв руку к потолку.
На третий день Нина Аркадьевна позвала его к оврагу.
— Пойдём, — сказала она. — Покажу тебе соседа. Только тихо.
Они сели на старую скамейку у нижнего забора в девятом часу вечера. Солнце уже ушло за верхние участки, над заводью гудели комары, пахло тиной и мятой. Минут двадцать ничего не происходило. Тимка ёрзал и хлопал себя по шее.
Потом на гладкой воде появилась голова. Коричневая, мокрая, с маленькими круглыми ушами, плоская, как у тюленя. За ней по воде тянулся длинный клин, как за моторкой. Бобр доплыл до плотины, вылез на неё весь, и Тимка увидел, какой он большой: с хорошую собаку. Бобр сел на задние лапы, повозился с веткой, которая торчала из вала, воткнул её поглубже в ил и прижал сверху комом грязи, который принёс с собой в передних лапах.
— Бабушка, — прошептал Тимка. — Он что, чинит?
— Чинит, — шёпотом ответила Нина Аркадьевна. — Каждую ночь чинит. Где вода сочится, туда и лепит. Прадед твой говорил: бобёр шум воды слышать не может. Где течёт, там и затыкает.
Тимка смотрел до темноты. Назавтра пришёл сам, раньше неё, и принёс из дома бабушкин бинокль.
Через неделю в телефоне у Тимки было двести фотографий бобра, половина из них размытые, и открытая вкладка про бобров, в которой он прочитал больше, чем за весь учебный год прочитал по литературе. Он узнал, что весной молодых бобров-двухлеток родители выгоняют из семьи искать своё место. Что этот, скорее всего, как раз такой: один, без пары, пришёл откуда-то сверху по ручью. Что бобры любят осину и иву, но от яблонь не отказываются, потому что кора у них сладкая. И что хатку он наверняка устроил в норе под высоким берегом, со входом под водой, так что её не видно.
— Бабушка, — сказал он за ужином. — Его ведь убьют, да? Я слышал, как дядя Эдик по телефону говорил.
Нина Аркадьевна положила вилку.
— Кто тебе сказал «убьют»?
— Дядя Эдик сказал: «В воскресенье на собрании решим, и пусть приезжают».
Собрание было назначено на последнее воскресенье июня, как всегда, в одиннадцать, под старой липой у правления. На доске объявлений висел лист, написанный крупным почерком Галины Петровны. Пунктов было четыре: взносы, вывоз мусора, ремонт ворот. Четвёртым пунктом стояло: «Бобр».
Пришло человек сорок, это много: обычно собиралось пятнадцать. Стулья принесли из правления и из ближних домов, остальные стояли. Пахло липовым цветом и чьими-то пирожками, которые принесли, чтобы собрание прошло мирно.
Первые три пункта проскочили за двадцать минут.
— Четвёртый, — сказала Галина Петровна и поправила очки. — Бобр. Докладывает Сазонов.
Эдуард вышел вперёд. Говорил он громко, хорошо, видно было, что готовился. Дорожка залита на тридцать метров, по колено. Мостки под водой. У Кругловых вдоль ручья вода подошла к смородине, у двоих соседей в погребах стоит вода, чего не было двадцать лет. У Сомовых погибла антоновка, пострадала мельба. Дальше будет хуже, потому что бобры не уходят, а размножаются.
— Я разговаривал с охотником из районного общества, — сказал Эдуард. — Человек серьёзный, с лицензией. Он сказал, приедет. Только сезон на бобра с первого октября, раньше закон не даёт. Так что предлагаю: решаем сейчас, оформляем заявку от товарищества, и в октябре он приезжает.
— А до октября что? — спросили из задних рядов.
— А до октября я плотину сам разбирать буду, — сказал Эдуард. — Вилами.
Засмеялись. Галина Петровна постучала ручкой по столу.
— Голосуем, — сказала она. — Кто за то, чтобы от имени товарищества подать заявку в охотобщество?
Руки поднимались неохотно, но поднимались. Эдуард, Кругловы, Ефремовы, обе сестры Лаптевы с Третьей линии, дед Шубин, который вообще-то был глуховат и поднял руку, потому что все подняли. Галина Петровна считала вслух, шевеля губами, и записывала в тетрадь.
— Двадцать девять, — сказала она. — Кто против?
Поднялась одна рука.
Все повернулись. Руку подняла Нина Аркадьевна Сомова, первый участок, та самая, у которой бобр свалил антоновку.
Под липой стало так тихо, что было слышно, как в листьях гудят пчёлы.
— Нина, ты чего? — первой не выдержала старшая Лаптева. — Он же у тебя яблоню сожрал!
— Две, — поправила Нина Аркадьевна. — Одну свалил, у второй бок ободрал.
— Так а чего ты против-то?
— Вот поэтому мне и решать, — сказала Нина Аркадьевна. — Яблони мои. Обида моя. И я его прощаю.
Эдуард хмыкнул.
— Нина Аркадьевна, при всём уважении, дорожка-то общая.
— Общая, Эдик, — согласилась она. — И ручей общий. И вода в нём общая. Отец мой, лесник, всю жизнь говорил: где бобёр живёт, там вода держится. Там колодцы не сохнут. Бобра гнать — воду гнать.
Кто-то засмеялся, беззлобно.
— Нина, — мягко сказала Галина Петровна. — Это всё красиво. Но у меня двадцать девять голосов против одного. Я не могу. Заявку оформлю.
— Оформляй, Галя, — ответила Нина Аркадьевна. — До октября ещё дожить надо.
Она села. Тимка, который всё собрание простоял у забора рядом с другими ребятами, подошёл и сел рядом с ней на край стула. Взял её за руку, чего не делал лет с шести.
Эдуард в тот же вечер пошёл к плотине с вилами.
Разбирал он её часа полтора, красный, мокрый, по колено в иле, при зрителях. Смотрели с берега почти все ребята с Нижней линии и Тимка. Вал поддавался плохо: ветки были переплетены так, что вилы застревали, а ил держал их, как цемент. Наконец в середине образовалась дыра шириной в метр. Вода пошла в неё с таким шумом, что Эдуард сам отскочил.
К ночи заводь опустилась на полметра, и из-под воды показались мостки, облепленные тиной.
Утром дыры не было.
Её заделали за одну ночь. Ветками свежей ивы, илом, пучками травы, аккуратно, в несколько слоёв.
Эдуард разбирал плотину ещё два раза. Во второй раз бобр заделал её к утру. В третий раз к утру тоже, и в придачу поставил ниже по течению вторую плотину, поменьше. Эдуард плюнул и сказал, что подождёт октября.
— Бабушка, — спросил Тимка, — а он поймёт, что его хотят… ну. Что за ним приедут?
— Не поймёт, — сказала Нина Аркадьевна. — Он строитель. Он строит.
А в июле перестали идти дожди.
Последний раз как следует полило двадцать восьмого июня, ночью, с грозой. Потом небо встало. Каждый день с утра было ясно, к обеду тридцать, к трём часам тридцать три. Облака собирались на западе к вечеру, стояли там тёмной стеной, погромыхивали и уходили стороной. Трава на верхних участках за две недели стала соломенной. Земля между грядками пошла трещинами, в которые проходил палец.
Сначала этому радовались, потом перестали.
Воду в «Мичуринце» брали из колодцев. Водопровода не было никогда. У каждого участка был свой колодец, у кого шесть колец, у кого восемь, и один общий, у правления, на двенадцать.
К концу июля в колодцах на Верхней линии ведро стало доставать до дна.
К пятому августа на Верхней линии колодцы встали. Ведро, опущенное на всю цепь, скребло по дну и поднималось с литром мутной жижи, в которой плавал песок. У правления общий колодец на двенадцать колец держался дольше всех, но и там к восьмому числу к нему выстраивалась очередь с утра, и к десяти часам вода кончалась до вечера.
Люди поливали огурцы водой из-под мытья посуды. Возили из города пятилитровые бутыли в багажниках, по десять штук. Сёстры Лаптевы купили бочку на тонну и заказали водовоз. Водовоз обещал приехать во вторник и не приехал ни во вторник, ни в четверг: заказов по району было на две недели вперёд.
Галина Петровна держалась дольше других. Её колодец на Верхней был старый, восьмиколечный, и она берегла воду как ведомость: в день столько-то вёдер, ни одного больше. Одиннадцатого августа ведро принесло ей со дна один ил.
Утром двенадцатого, в половине седьмого, Нина Аркадьевна вышла на крыльцо и увидела у своей калитки Галину Петровну с двумя пустыми вёдрами.
Галина Петровна стояла прямо, в той же панаме, в которой была на собрании. Вёдра держала в руках, не ставя на землю.
— Нина, — сказала она. — Доброе утро.
— Доброе, Галя.
— Нина, у тебя в колодце вода есть?
Нина Аркадьевна ничего не ответила. Она сошла с крыльца, отодвинула щеколду и распахнула калитку пошире.
У неё вода была. Колодец Сомовых, шесть колец, самый мелкий в товариществе, стоял в двадцати метрах от заводи и был полон так, как бывал только в мае, после снега. Воду из него можно было черпать ведром, не опуская цепь до конца. Вода была холодная, чистая, немного пахла железом.
Галина Петровна набрала два ведра. Поставила их на траву. Посмотрела поверх ограды, туда, где в утреннем свете лежала заводь: гладкая, тёмная, полная до самых берегов. Вокруг неё на склонах стояла выжженная жёлтая трава, а вода стояла почти как в мае. Разве что от нижней дорожки отступила, и мостки вылезли из неё наполовину.
— Это он, что ли? — тихо спросила Галина Петровна.
— Он, Галя.
— А как?
— А ты у Бориса Ильича спроси, — сказала Нина Аркадьевна. — Он тебе объяснит лучше меня.
Борис Ильич Панкратов жил на Нижней линии, через три участка от Сомовых. Сорок лет он проработал мелиоратором, осушал болота, копал каналы и, как сам говорил, «всю жизнь делал ровно то, против чего ваш бобёр работает». Весной на собрание он не пришёл: лежал с давлением.
Галина Петровна спросила у него в тот же день. Он объяснил на пальцах, у калитки, чертя палкой на пыльной дорожке.
— Вот ручей, — говорил Борис Ильич. — Раньше он весь бежал мимо. Весной прошёл и ушёл, а летом тонкая струйка. Земля вокруг сохла, вода в земле уходила вниз, за ней и колодцы. А теперь вот плотина. За ней пруд. Пруд стоит и давит в землю. Вода из него уходит в грунт, в стороны, во все стороны, как в губку. Уровень грунтовой воды поднимается. Вот у Нины колодец и полный. И у меня. И у Кругловых, между прочим. Мы тут, на Нижней, из колодцев всё лето черпаем и горя не знаем. Это давно известно, Галина Петровна, про это статьи пишут. В засуху там, где бобры, болота не пересыхают и колодцы держатся.
— А на Верхней? — спросила она.
— На Верхней далеко. До вас не достаёт. Но из пруда-то брать можно. Там воды тонн на триста, если не больше.
В тот же вечер к заводи потянулись люди.
Шли с вёдрами, с флягами на тележках, с садовыми лейками. Лаптевы прикатили свою тонную бочку на тачке. Эдуард приехал на своей новой машине, теперь уже по сухой дорожке, потому что за засуху заводь отступила от неё на метр, и привёз вибронасос и сорок метров шланга. Шланг бросили от заводи вверх по склону, до Второй линии, насос бубнил в воде, и по шлангу в бочки у заборов шла вода. Пить её не пили, для питья брали из колодцев Нижней линии, а вот поливать огурцы, помидоры и молодые яблони её хватало.
Нина Аркадьевна поставила у своей калитки табличку, написанную Тимкой на обороте старого календаря: «Колодец открыт. Ведро на цепи. Закрывайте крышку».
Крышку закрывали все.
Бобр в эти дни сидел тихо. Днём не показывался вовсе. Вечером, когда люди с вёдрами расходились, он выплывал на середину заводи, делал круг и шлёпал хвостом по воде, звонко, как всегда. Ребята с Нижней линии, которые теперь дежурили у насоса по очереди, каждый раз хлопали ему в ладоши.
Эдуард однажды вечером постоял у плотины, заложив руки за спину. Потом сказал, ни к кому особенно не обращаясь:
— Надо же. Я его вилами, а он мне огурцы поливает.
Дождь пошёл двадцать третьего августа, под утро. Лил сутки, ровно, без грозы, и весь «Мичуринец» стоял под ним на крыльцах в куртках и улыбался, как дети. Через неделю колодцы на Верхней начали оживать, а заводь поднялась и опять залила нижнюю дорожку.
А двадцать пятого Галина Петровна сама позвонила в охотобщество. Она сказала, что товарищество заявку отзывает, решение будет оформлено протоколом, и извинилась за беспокойство. И вписала в тетрадь пятый пункт на сентябрь.
На сентябрьское собрание пришло пятьдесят два человека. Столько не приходило никогда, даже когда делили деньги на ворота.
— Пятый пункт, — сказала Галина Петровна. — Бобр. Предлагаю отменить решение июньского собрания. Голосуем. Кто за то, чтобы его оставить?
Рук было столько, что считать она не стала. Посмотрела поверх очков и записала в тетрадь: «Единогласно». Потом подумала и добавила: «При одном воздержавшемся», потому что дед Шубин опять не расслышал вопроса и руку не поднял.
Решили ещё три вещи.
Первое: сбросились по двести рублей с участка на сетку-рабицу. Купили шесть рулонов, высотой метр двадцать. В ближайшую субботу вышли всем товариществом и обмотали каждое дерево вдоль ручья: яблони, сливы, молодые вишни, даже старую берёзу у мостков. Сетку ставили не вплотную к стволу, а с зазором в ладонь, как объяснил Тимка, вычитавший это в своей вкладке, чтобы бобр не достал зубами через ячейку. Эдуард ругался, что рабица колется, но обмотал больше всех.
Второе: Борис Ильич предложил поставить через плотину трубу. Так делают, объяснил он, там, где бобров не хотят гнать, но хотят, чтобы вода не заливала дороги. Трубу кладут сквозь вал, а её входной конец уводят далеко в пруд, метров на десять от плотины, и прячут под воду, в сетчатую корзину. Вода уходит через трубу потихоньку, бобр шума не слышит и не затыкает. Пруд стоит, только на полметра ниже. Пластиковую трубу нашли у Ефремовых, корзину сварил зять Бориса Ильича. Через неделю нижняя дорожка вышла из воды, и мостки, отмытые от тины, опять стали мостками. Бобр трубу не тронул.
Третье предложили дети. Ребята с Нижней линии, которые весь август дежурили у насоса, решили, что у соседа должно быть имя.
Предлагали Бобби, Шлёпу, Кузю.
Тимка поднял руку последним.
— Прораб, — сказал он. — Он же всё время строит. И всё время всё переделывает. И никого не слушает.
Под липой засмеялись. Эдуард засмеялся громче всех и сказал: «Точно, Прораб». Проголосовали. Галина Петровна записала в протокол и это, аккуратным бухгалтерским почерком: «Бобра на ручье Сухменка впредь именовать Прорабом».
Протокол повесили на доску объявлений, под расписание, которое никто не читает. Протокол читают все.
В конце сентября Тимку увезли в город, в школу. Последний вечер он просидел у заводи с биноклем до полной темноты. Прораб выплыл, сделал круг, забрался на плотину и принялся чинить что-то у самой трубы, не трогая её.
— Бабушка, а на следующее лето он будет?
— Будет, — сказала Нина Аркадьевна. — Может, и не один. Двухлетки, они весной пару ищут.
— А яблони?
— А яблони в сетке.
Пень от антоновки Нина Аркадьевна так и не выкорчевала. В августе, в самую сушь, когда вокруг горела трава, от корня у самой земли пошли три тонких побега. Дичок, конечно. Весной она собирается привить на него черенок с соседской антоновки, у Ефремовых растёт такая же, от того же питомника. Валентин Петрович по телефону сказал, что приедет помогать, колени не колени.
Мельба выжила. Кора с речной стороны понемногу затягивается валиком, под мешковиной и сеткой. В этом году она дала полтора ведра, и первое ведро Нина Аркадьевна отнесла Галине Петровне на Верхнюю линию.
Галина Петровна взяла, поблагодарила и сказала, что ведро у неё в колодце больше не скребёт по дну.
А вечером по оврагу, звонко, на весь «Мичуринец», шлёпнул по воде хвост. Прораб здоровался.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
