Гость на перилах
Он появился в середине октября, в четверг, около полудня. Галина Пахомова вернулась с ночной смены в аптеке, открыла на балконе створку проветрить и пошла ставить чайник. Когда вернулась с кружкой, на внешнем отливе, по ту сторону стекла, сидела птица.
Сначала она решила, что это пакет. Белый, ветром прибило. Потом пакет повернул голову.
Голубь был белый целиком, без единого серого пёрышка. Не сизарь, которых у подъезда кормит соседка со второго этажа, а совсем другая птица: длинный, узкий, будто вытянутый вверх, с гладкой головой и тонким светлым клювом. Вокруг глаза белело тонкое голое колечко века, отчего взгляд казался строгим, как у старой учительницы. Лапы розовые, голые, без перьев. А на правой лапе блестело аккуратное металлическое кольцо.
Пахомовы жили на четырнадцатом этаже новостройки на окраине, в доме, куда въехали только прошлой зимой. Внизу ещё лежали рулоны газона, у подъезда пахло свежим асфальтом, а с балкона было видно полгорода: трубы ТЭЦ, излучину реки, крыши старых пятиэтажек и дачные посёлки на горизонте. На такой высоте птицы садились редко. Ветер тут дул всегда, даже когда внизу на детской площадке не шевелились качели.
— Ты откуда, красивый? — спросила Галина через стекло.
Голубь посмотрел на неё одним глазом, потом другим и переступил с лапы на лапу. Улетать он не собирался.
Вечером с работы пришёл Виктор. Он работал механиком по лифтам в управляющей компании их же жилого комплекса, и день у него прошёл на крыше соседнего корпуса, в машинном отделении, где у лебёдки снова заело тормоз. Виктор устал, хотел есть и на птицу посмотрел без всякого восторга.
— Голубь, — сказал он. — Улетит.
— Он пятый час сидит, — ответила Галина. — Я его не трогала. Посмотри, Вить, у него кольцо.
Виктор подошёл ближе. Голубь не шарахнулся, только чуть пригнул голову и раздул шею. На лапе действительно сидело гладкое светлое кольцо, не проволочка и не пластиковая бирка, а настоящее, литое, с выбитыми буквами и цифрами.
— Домашний, — сказал Виктор и почему-то понизил голос. — Сбился, видно.
Он помолчал, глядя на белую спину птицы. Что-то шевельнулось в нём, какое-то давнее воспоминание, но вспомнить он не успел: голубь сделал два шага по отливу, протиснулся в открытую створку и спрыгнул на подоконник. Прямо к горшку с геранью.
Пшено и коробка
Первую ночь он провёл на балконной полке, между банкой с краской и рабочими перчатками, которые забыл там Виктор. Галина постелила ему старое полотенце и поставила блюдце с водой. Есть он хлеб не стал: потыкал клювом, отвернулся с таким видом, будто ему предложили что-то неприличное.
Утром Галина позвонила сыну. Денис жил в другом городе, работал программистом и в птицах не разбирался совсем, но умел находить в интернете всё.
— Мам, покажи его, — попросил Денис по видеосвязи. — Ближе. Ещё. Ого.
— Что «ого»? — спросила Галина.
— Это не уличный, — сказал Денис. — Я сейчас тебе скину картинки. Похоже на бакинского. Это порода такая, бойные голуби, у голубятников они ценятся. Они высоко летают и в воздухе кувыркаются. И кормить его хлебом нельзя, им зерно нужно. Пшено, пшеница, горох.
К обеду Галина купила в зоомагазине пакет зерносмеси, а в продуктовом на всякий случай пшено. Голубь вежливо выбрал из смеси горох, потом пшеницу, а остальное раскидал по линолеуму. Пшено он съел всё до крупинки.
— Барин, — сказал вечером Виктор, подметая балкон.
— Не барин, а Пломбир, — ответила Галина. — Смотри, какой белый.
Так он и стал Пломбиром.
Ночевать на полке ему не понравилось. На третью ночь Виктор принёс с работы картонную коробку из-под нового пульта, вырезал в боку круглый лаз и положил внутрь сено, которое Галина купила там же, в зоомагазине, для кроликов. Голубь обошёл коробку дважды, заглянул в лаз, недовольно заворковал и залез. С тех пор он каждый вечер, как только темнело, сам уходил туда спать, а утром выходил с таким заспанным и важным видом, что Виктор над ним смеялся.
Днём Пломбир гулял. Квартира у Пахомовых была небольшая, и балконная дверь из кухни почти всегда стояла приоткрытой, потому что батареи в новом доме топили так, что впору было ходить в майке. Голубь прохаживался по подоконнику от одного края до другого, цокая когтями, как каблучками. Останавливался, смотрел на город. Шёл обратно.
У него быстро появились враги.
Первым врагом стала тюлевая занавеска на кухне. Стоило приоткрыть форточку, тюль надувался пузырём и шёл на голубя. Пломбир раздувал шею, распускал хвост веером, ворковал низко и грозно, кружился на месте и бил по тюлю крылом. Тюль отступал. Потом ветер снова надувал его, и бой начинался заново.
— Он с ней дерётся, — сообщила Галина сыну. — Каждое утро. И всё время побеждает.
Вторым врагом стал горшок с геранью. Точнее, не враг, а соперник. Горшок стоял в углу подоконника, на лучшем месте, откуда видно реку, и Пломбир решил, что это место его. Он садился вплотную к горшку и толкал его грудью. Сантиметр, ещё сантиметр. Галина возвращала горшок обратно. Голубь дожидался, пока она уйдёт, и снова толкал.
— Он мне её когда-нибудь уронит, — жаловалась Галина. — Она ж у меня с прошлой квартиры, я её пять лет растила.
— Так переставь, — посоветовал Виктор.
— Куда? Это лучшее место на подоконнике.
— Вот и он так считает, — сказал Виктор.
На четвёртый день Галина сдалась и перенесла герань на холодильник. Пломбир сел в освободившийся угол, распушился и задремал, повернувшись клювом к реке. Сидел он там подолгу, иногда по часу, и смотрел вниз, во двор. Не на небо, не на других птиц, а именно вниз, на детскую площадку с жёлтой горкой и песочницей под навесом.
Чей ты, Пломбир
Искать хозяина начали на второй день. Денис попросил сфотографировать кольцо, и это оказалось целым делом. Голубь давался в руки, но лапу поджимал, а когда Виктор всё-таки её выпрямил, кольцо повернулось надписью вниз. Снимали вчетвером: Виктор держал птицу, Галина светила фонариком телефона, Денис по видеосвязи командовал «левее» и «теперь не дыши», а Пломбир смотрел на всех троих с глубоким презрением.
На кольце разобрали год, две буквы и номер. Год был девятнадцатый.
— Ему семь лет, — сказал Денис вечером. — Я почитал, для такого голубя это не старость, но и не мальчик. Буквы, похоже, клубные. Сейчас найду, какой клуб.
Он выложил фотографии на трёх голубеводческих форумах, в двух группах в соцсетях и в районном чате. Подписал коротко: «Прилетел белый, кольцо такое-то, ждёт хозяина на четырнадцатом этаже».
Ответы посыпались к ночи.
Первым позвонил мужчина, назвался Жорой, говорил быстро и уверенно.
— Мой! — закричал Жора в трубку так, что Галина отодвинула телефон от уха. — Мой это, неделю ищу! Я из области, сейчас не вырваться. Вы мне на карту киньте полторы тысячи на бензин, я завтра приеду и заберу.
— А какие буквы на кольце? — спросила Галина.
Жора на секунду замолчал.
— Ну эти, — сказал он. — Обыкновенные.
Галина положила трубку. Виктор, слушавший с дивана, хмыкнул:
— Ну Жора. Голубь у него на бензине ездит.
Вторая звонила женщина, очень вежливая и очень расстроенная. У её внука улетел голубь, и она надеялась, что это он. Галина описала птицу. Женщина вздохнула:
— Нет, у нас серенький был. С белым хвостиком. Извините.
Потом написал парень, который не спрашивал, чей голубь, а сразу предложил пять тысяч, если отдадут ему. Потом ещё один, пообещавший, что заберёт, «если хозяина не найдут, а то в квартире всё равно загадит». Потом бабушка из соседнего подъезда написала в районный чат, что голуби разносят заразу и их надо гнать. Галина читала всё это перед сном и тихо злилась.
— Никому не отдам, — сказала она Виктору. — Только настоящему хозяину.
— А если не найдётся? — спросил Виктор.
— Найдётся.
Денис тем временем выяснил, что буквы на кольце принадлежат городскому клубу любителей голубей. У клуба был телефон, по нему ответил секретарь, Анатолий Петрович, неторопливый человек с прокуренным голосом.
— Девятнадцатый год, говорите? — переспросил он. — Это не у меня. Это у Борисыча журнал, он тогда кольца раздавал. А Борисыч сейчас в санатории до конца месяца, телефон там не ловит. Ждите. Голубя-то кормите?
— Пшеном, — ответила Галина.
— Пшеном правильно, — одобрил Анатолий Петрович. — И не выпускайте пока. Бакинец, если почует, что заблудился, может уйти на высоту и пропасть. Они по многу часов летают.
Выпускать его никто и не думал. Да он и сам не просился. Створка на балконе стояла открытой весь день, и Пломбир спокойно выходил на отлив, садился на перила, оглядывал город. Но не улетал. Только однажды, на восьмой день, он поднялся в воздух, и Галина ахнула, схватившись за сердце. Голубь сделал над двором большой круг, потом второй, третий, ниже и ниже, будто что-то искал там, внизу, между горкой и песочницей. А потом вернулся и сел на перила.
Он сидел там долго, до сумерек. Белый на сером осеннем небе, нахохлившийся, неподвижный, похожий на фарфоровую статуэтку, которую кто-то поставил на край бездны. Виктор вышел на балкон с кружкой чая и просто встал рядом.
— Чего ты там ищешь, а? — спросил он у голубя.
Пломбир не ответил. Посмотрел вниз ещё раз и ушёл в коробку.
Звонок из Лугового
Прошло три недели. Пломбир окончательно обжился: выучил, в какое время Галина насыпает пшено, встречал Виктора с работы воркованием из коробки, гонял тюль. Галина купила ему специальную поилку и каменную подставку, по которой голуби точат клюв. Виктор приделал на балконе жёрдочку из черенка от старой швабры. Денис по вечерам звонил и первым делом спрашивал не «как дела», а «как Пломбир».
Борисыч вернулся из санатория в начале ноября. Анатолий Петрович позвонил сам, в субботу утром.
— Нашёл я вашего, — сказал он. — Записываете? Кузьмичёв Степан Ильич. Он всю жизнь голубей держит, у него ещё отец держал. А теперь живёт в Луговом, это тридцать километров на юг. Вот вам номер. Звоните, он дома, он всегда дома.
Галина позвонила тут же. Трубку долго не брали, потом мужской голос, хрипловатый и осторожный, сказал:
— Слушаю.
— Степан Ильич? — спросила Галина. — Здравствуйте. Вам голубь белый не пропадал? С кольцом девятнадцатого года?
На том конце помолчали.
— Пропадал, — ответил наконец голос. — Месяц как. Я думал, ястреб взял. Он живой?
— Живой, — сказала Галина и сама не заметила, как улыбнулась. — Живой, здоровый, ест пшено, дерётся с занавеской. У нас он, на четырнадцатом этаже.
Степан Ильич коротко выдохнул в трубку. Будто долго держал воздух.
— Вот что, — сказал он. — А с какой стороны он к вам прилетел?
Галина растерялась. Посмотрела на мужа, тот пожал плечами.
— Со стороны реки, кажется, — ответила она. — С севера. Я его не видела, как он летел, он уже на отливе сидел. А потом, неделю спустя, взлетел и кружил над двором. Долго кружил, кругов пять, низко так. Будто искал что-то во дворе. У детской площадки.
В трубке стало тихо. Так тихо, что Галина решила, будто связь оборвалась.
— Алло? Степан Ильич?
— Здесь я, — ответил он не сразу. — Адрес у вас какой?
Галина назвала. Улица Овражная, дом четырнадцать, корпус два.
И Степан Ильич снова замолчал. Надолго.
— Буду у вас в понедельник, — сказал он наконец. — С утренним автобусом. Вы его только не выпускайте больше. Ладно?
И положил трубку, не попрощавшись.
Четырнадцать этажей над голубятней
В понедельник Виктор взял отгул. Степан Ильич приехал в половине одиннадцатого: невысокий, сухой, в тёмной куртке и кепке, с плетёной корзинкой, накрытой мешковиной. Ему было за семьдесят, но шагал он быстро и у подъезда не остановился отдышаться, а сразу задрал голову и долго смотрел вверх, на балконы.
— Четырнадцатый, говорите, — сказал он Виктору вместо «здравствуйте». — Высоко.
В лифте Степан Ильич молчал и смотрел на цифры этажей так внимательно, будто считал их. Галина открыла дверь, предложила чаю. Он вежливо кивнул, разулся, поставил корзинку у порога и прошёл прямо на кухню, к балконной двери.
Пломбир сидел в своём углу подоконника. Увидев гостя, он вытянул шею, замер на секунду, а потом вдруг сорвался с места, пролетел через всю кухню, едва не задев люстру, и сел Степану Ильичу на плечо. Как будто делал это каждый день.
— Ну здравствуй, Князь, — тихо сказал Степан Ильич и осторожно погладил птицу пальцем по спине. — Здравствуй, бродяга.
Пломбир заворковал ему в ухо, низко и долго, с переливами. Галина прислонилась к косяку и почувствовала, что у неё щиплет в глазах.
— Князь, значит, — сказала она. — А мы его Пломбиром звали.
— Пусть будет Пломбир, — ответил Степан Ильич. — Ему, видно, понравилось.
С голубем на плече он вышел на балкон и посмотрел вниз. Долго смотрел. Двор был виден как на ладони: асфальтовая дорожка, рулоны газона, парковка и детская площадка с жёлтой горкой и песочницей под навесом.
— Вот там, — сказал Степан Ильич и показал пальцем. — Где песочница. Там она стояла.
— Кто? — не понял Виктор.
— Голубятня моя, — ответил Степан Ильич. — Это ж Овражная. Тут частный сектор был, Слободка. Мой дом стоял, где у вас парковка, а голубятня в огороде, у тополя. Отец её ещё ставил, в пятьдесят шестом году. Я её только перекрывал два раза.
Галина и Виктор переглянулись.
Слободку снесли два с половиной года назад. Об этом писали в местных новостях: старые деревянные дома, огороды, колонки на углах, и всё это пошло под новый жилой комплекс. Жителям выплатили компенсации, кто-то купил квартиры в городе, кто-то уехал в пригород. Пахомовы купили квартиру в одном из первых корпусов, и Галина ещё радовалась, что от дома до реки пять минут пешком.
— Я в Луговое переехал, — рассказывал Степан Ильич, садясь за стол. Голубь так и сидел у него на плече. — Дом там купил, голубятню новую поставил. Птиц перевёз. А голубя, если он старый, если вывелся на одном месте, его на новое так просто не переучишь. Его выдерживают взаперти, год, два. Чтоб забыл. Я своих два года держал. Молодые привыкли, летают, возвращаются. А этот в октябре поднялся и ушёл. Я думал, ястреб. У нас там ястребов много.
Он погладил Пломбира по голове.
— А он, выходит, домой летел. На Овражную. Прилетел, а дома нет. Ни тополя, ни голубятни. Только песочница. Покружил и сел повыше, к вам. Как мог ближе.
Виктор налил ему чаю. Руки у него почему-то не слушались, и чай пролился на блюдце.
— Над старым местом кружил, значит, — сказал Виктор тихо. — Пять кругов.
— Это он садиться хотел, — объяснил Степан Ильич. — Голубь над своей голубятней всегда так кружит, перед посадкой. А сесть-то некуда.
Помолчали. На кухне тикали часы, Пломбир возился на плече, перебирая клювом воротник старика.
Мальчишка на заборе
— Овражная, — вдруг медленно повторил Виктор. — Голубятня у тополя. Зелёная такая, с флюгером. Флюгер жестяной, в виде голубя.
Степан Ильич поднял голову и посмотрел на него внимательно.
— Был флюгер, — ответил он. — Откуда знаешь?
— Дядя Стёпа, — сказал Виктор и сам удивился, как это прозвучало. — Вы ж меня с забора гоняли. Я из пятиэтажки на Речной, через овраг. Мне лет десять было. Я каждый вечер на ваш забор залезал смотреть, как вы гоняете белых. Со скрипичным футляром, после музыкалки.
Степан Ильич долго смотрел на него. Потом поставил чашку.
— Витька, — сказал он. — Витька-скрипач. Который птенца выходил.
— Я, — кивнул Виктор.
Галина переводила взгляд с одного на другого и ничего не понимала.
— Какого птенца? — спросила она.
— Был у меня случай, — объяснил Степан Ильич, не сводя глаз с Виктора. — В восемьдесят первом году, что ли. Голубка бросила гнездо, один птенец остался. Я уже рукой махнул, а этот пацан упросил. Две недели бегал ко мне каждый день, кормил из рук размоченным горохом. И выходил ведь. Я ему тогда за это кольцо отдал. Своё, самодельное, я их тогда сам из алюминия гнул и буквы выбивал. Сказал: будет у тебя свой голубь, наденешь.
— Не было у меня своего голубя, — ответил Виктор. — Мать не разрешила, в пятиэтажке куда. Потом армия, работа, всё такое.
Он встал, ушёл в комнату и долго гремел там чем-то в шкафу. Вернулся с жестяной коробкой из-под леденцов, старой, облупленной, с проступающей ржавчиной на углах. Галина знала эту коробку: Виктор возил её за собой со всех квартир, хранил там значки, какие-то солдатские мелочи и отцовские часы. Открывать при ней не любил.
Виктор поставил коробку на стол, порылся и вытащил маленькое тусклое кольцо. Алюминиевое, мятое с одного бока. На нём были выбиты две буквы, «СК», и цифры «81».
Степан Ильич взял кольцо двумя пальцами и поднёс к глазам. Пломбир на его плече тоже потянулся посмотреть.
— Моё, — сказал старик. — Сорок пять лет. Надо же. Сохранил.
— Сохранил, — сказал Виктор.
Кольцо восемьдесят первого года
Пломбира Степан Ильич в тот день забрал. Посадил в корзинку, накрыл мешковиной и долго благодарил Галину за пшено, за коробку и за то, что не отдала голубя ни Жоре, ни перекупщику. Деньги предлагать даже не стал: по лицам видел, что не возьмут. Зато взял с Пахомовых обещание приехать в Луговое.
— Весной приезжайте, — сказал он уже в прихожей. — Когда выведет. Он у меня отец хороший, каждую весну пару выводит. Позвоню.
Галина думала, что он забудет. Не забыл.
Он позвонил в середине апреля, в воскресенье утром, и сказал без всяких предисловий:
— Витька? Вывел. Двое белых, шестой день. Бери кольцо, приезжай.
Виктор сначала не понял. А потом понял, и у него перехватило горло.
Птенцу кольцо надевают, пока он маленький, на пятый-седьмой день. Лапа ещё мягкая, пальцы складываются вместе, и кольцо проходит. Потом лапа вырастает, и снять его уже нельзя. Это голубь носит всю жизнь.
В Луговое ехали на машине, сорок минут по трассе. Дом у Степана Ильича оказался небольшой, крашенный в синий, а за ним, в огороде, стояла новая голубятня, зелёная, с жестяным флюгером в виде голубя на крыше. Того самого.
— Снял, когда дом ломали, — сказал Степан Ильич, заметив, куда смотрит Виктор. — Не мог оставить.
В голубятне пахло сеном, зерном и тёплыми перьями. Пломбир сидел на гнезде рядом с голубкой, серо-белой, маленькой, и смотрел на гостей одним глазом с прежним строгим выражением. Под ними в соломе возились два птенца, неуклюжие, покрытые жёлтым пухом, с огромными клювами.
— Давай, — сказал Степан Ильич. — Сам надевай. Я подержу.
Он осторожно взял одного птенца в ладонь. Виктор достал из нагрудного кармана алюминиевое кольцо, выпрямленное накануне на работе, у тисков, и отполированное до блеска. Руки у него дрожали так же, как тогда на кухне над чайником.
— Три пальца вместе, — подсказывал Степан Ильич. — Вот так. Теперь задний назад. Не бойся, он не стеклянный.
Кольцо прошло. Тускло блеснуло на крошечной розовой лапке, ещё совсем мягкой, ещё не похожей на голубиную.
— Ну вот, — сказал Степан Ильич. — Теперь у тебя свой голубь есть. Сорок пять лет ждал.
Галина стояла в дверях голубятни и смотрела на мужа. Таким она его давно не видела. Таким, наверное, его видела только мать, когда он прибегал домой со своего забора на Овражной.
Птенец живёт у Степана Ильича. Виктор приезжает в Луговое по воскресеньям, чистит голубятню и учится гонять стаю длинным шестом с тряпкой. Получается пока плохо, птицы его не слушаются, а Степан Ильич сидит на лавочке и смеётся. Галина ездит с ними: возит пироги и черенки герани для жены Степана Ильича, Нины Сергеевны.
А на балконе на четырнадцатом этаже так и стоит картонная коробка с круглым лазом. Убрать её никто не решился. Иногда по утрам Виктор выходит туда с кружкой, смотрит вниз, на песочницу под навесом, и думает, что где-то там, сорока метрами ниже, когда-то стоял зелёный забор. И на нём сидел десятилетний мальчишка со скрипичным футляром и смотрел вверх, на белую стаю над Слободкой.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
