Белка пришла на берёзу в первую субботу октября, около полудня, и первым делом полезла в скворечник.
Виктор Семёнович Чеботарёв видел это из окна кухни. Он как раз наливал чай и пролил его мимо кружки. Рыжая, тонкая, с хвостом длиннее себя, белка взбежала по стволу винтом, как по винтовой лестнице, повисла вниз головой у летка и сунула туда морду. Вылезла, огляделась и принялась грызть край летка. Светлые щепки посыпались вниз, на забор.
Этот скворечник Чеботарёв сколотил сам, четырнадцать лет назад. Тридцать восемь лет он проработал учителем труда в третьей школе, и за эти годы скворечники у него на уроках сделала, наверное, тысяча шестиклассников. Этот был образцом. Он выпилил его при ребятах из фанеры, показал, как ставить донце и крышу, а весной повесил на берёзу. Скворцы жили в нём лет пять, потом перестали прилетать. Скворечник почернел, крыша съехала набок, и Виктор Семёнович давно о нём не вспоминал.
Вспоминал он о берёзе. Каждый день.
Берёза росла ровно на меже между его участком, двадцать третьим, и соседним, двадцать пятым. Старая, толщиной в обхват, с чёрной потрескавшейся корой внизу и гладким белым стволом выше человеческого роста. Её никто не сажал. Она стояла здесь, когда на месте садового товарищества «Опушка» был колхозный покос, и землемеры, нарезая участки, просто провели линию через неё.
С двадцать пятого участка на эту же берёзу смотрела Лидия Павловна Чернышёва.
Девять лет они не здоровались.
А начиналось всё по-соседски. Участки им дали в одну весну. Лидия Павловна, тогда ещё заведующая детской библиотекой, приезжала на электричке с рюкзаком рассады. Чеботарёв приезжал на старой «Ниве» с прицепом досок. Между участками стоял низкий штакетник, через который удобно было передавать то ведро, то лопату, то тарелку с пирогом. Скворечник они вешали вдвоём. Он лез с молотком по лестнице, она держала её снизу и командовала:
— Летком на восток, Виктор Семёнович! Скворцы любят утреннее солнце.
— Откуда вы знаете? — смеялся он сверху.
— Я библиотекарь, — отвечала Лидия Павловна. — Я всё знаю.
А девять лет назад Чеботарёв поменял штакетник на профлист. Зелёный, двухметровый, глухой. Бригаду он вызвал, пока соседка была в городе, и приехала она уже к готовой стене. Стена шла не по старым колышкам. По подсчётам Лидии Павловны, она заходила на её участок на сорок сантиметров. По подсчётам Чеботарёва, наоборот: старый штакетник за сорок лет гулял туда-сюда, а он наконец поставил забор по прямой. Прямая упёрлась в берёзу. Рабочие вырезали в листе полукруг, обогнули ствол и пошли дальше.
Межевания у «Опушки» не было, участки числились по старой схеме, нарисованной от руки. Председатель товарищества Тамара Ивановна Чекмарёва выслушала обоих и развела руками:
— Вызывайте кадастрового инженера. Он вам всё намеряет до сантиметра.
Инженер стоил денег. Лидия Павловна считала, что платить должен тот, кто ставил забор. Чеботарёв считал, что платить должен тот, кто жалуется. Инженера не вызвал никто. Зато с того лета соседи перестали разговаривать.
Совсем. Даже через забор. Все вопросы решались записками, которые прибивали на гвоздь к берёзе чуть выше забора, чтобы видно было с обеих сторон. «Ваш дым от мангала идёт ко мне в окно. Ч.» «Ваша собака роет под моим забором. Ч.» «Собака не моя, а с двадцать седьмого участка. Ч.» Подписывались оба одной буквой, потому что фамилии у обоих начинались на «Ч», а расписываться полностью каждый считал ниже своего достоинства. Председательница посмеивалась, что у берёзы на меже своя почта и свой почтальон по фамилии Ч.
За девять лет берёза раздалась вширь. Ствол упёрся в край вырезанного полукруга и выгнул железо горбом на сторону Чеботарёва. Кора начала натекать на край листа, как тесто на край формы. Корни подняли на его дорожке две бетонные плитки. А над теплицей повис толстый сухой сук, и каждую осень Виктор Семёнович ждал, что тот рухнет на поликарбонат.
В сентябре он решил, что хватит. Позвонил Денису Чижову, который в районе спиливал аварийные деревья, договорился на субботу, двадцать четвёртое октября, на девять утра, и прибил к берёзе записку: «Берёзу спиливаю. Аварийная. Ч.»
Ответ висел на гвозде уже на следующее утро, выведенный библиотечным почерком, буковка к буковке: «Только попробуйте. Половина берёзы моя. Ч.»
«По моим замерам вся. Ч.», ответил он.
Вот в разгар этой переписки на берёзу и пришла белка.
Первые три дня она обустраивалась. Прогрызла леток так, что в него пролез бы детский кулак. Таскала внутрь мох из-под ёлок за оградой товарищества, тонкие ленты бересты, сухую траву. Из щели между брёвнами сарая у Чеботарёва выдернула клок пакли. С перил веранды Лидии Павловны утащила хвост красной шерстяной пряжи, который свисал из корзинки с недовязанным носком.
— Воровка, — сказал Чеботарёв в окно. — Самозахватчица.
Слово было из его словаря последних девяти лет. Так в разговорах с председательницей он называл соседку. Теперь оно приклеилось к белке.
Лидия Павловна смотрела на дело иначе, и на гвозде появилась новая записка: «На берёзе поселилась белка. Деревья с жилыми гнёздами не пилят. Ч.»
«Белка не прописана. В лесу берёз хватает. Ч.», ответил Чеботарёв. Но в этот раз сочинял ответ дольше обычного.
В середине октября белка взялась за грибы.
Она приносила их из леса по одному, в зубах. Маленькие моховики, сыроежки, опята. Садилась на ветку, вертела гриб в лапах, будто прицениваясь, и накалывала шляпку на тонкий сухой сучок. Или втискивала в развилку, где две ветки расходились рогаткой. И бежала за следующим.
Сначала грибы висели только на берёзе. Через неделю они висели везде. На малине Чеботарёва. На яблоне Лидии Павловны. На смородине у её крыльца. Один опёнок белка засунула в щель между выгнутым профлистом и корой, прямо в спорные сорок сантиметров, как печать на документ.
Однажды утром Виктор Семёнович не выдержал, вышел с кружкой и посчитал. Двадцать шесть грибов на берёзе. Семь на его малине. На соседской стороне он насчитал ещё девять, встав на перевёрнутое ведро. Сорок два, и это только те, что видно.
— Сушит, — сказала за забором Лидия Павловна. Сказала не ему, а куда-то в сторону берёзы, но достаточно громко. — Свежий гриб в дупле сгниёт. А сухой пролежит до весны. Зимой найдёт и съест.
Чеботарёв ничего не ответил. Но и ведро от забора не убрал.
Орехи белка прятала по-другому. Лещины за оградой было полно, вдоль дороги на станцию стояли старые дубы. Жёлуди и орехи она зарывала поодиночке: выкапывала лапками ямку, клала, присыпала землёй, приминала мордочкой и бежала дальше. Одну такую ямку Виктор Семёнович нашёл в теплице, в грядке, где в сентябре отошли помидоры. Вторую в ящике с бархатцами на крыльце. Лидия Павловна, судя по тому, как она ворчала за забором, находила жёлуди в своих цветочных горшках.
— Тамара Ивановна, — окликнул Чеботарёв председательницу, которая шла мимо с ведомостью за электричество. — Она свои склады потом найдёт?
— Половину забудет, — ответила Чекмарёва. — Весной у тебя в теплице орешник взойдёт. Будешь знать, как с белками воевать.
К двадцатому октября белка начала меняться. Сначала посерело у основания хвоста. Потом серое поползло по спине вверх, к лопаткам, будто кто-то накидывал на неё шаль сзади. Голова и передние лапы оставались рыжими. На ушах отросли тёмные кисточки и встали торчком, как у рыси.
— С хвоста к голове линяет, — сказала Лидия Павловна, опять в сторону берёзы. — Весной пойдёт наоборот, с головы. К ноябрю станет вся серая.
— Откуда вы знаете? — вырвалось у Чеботарёва.
Это был первый вопрос, который он задал ей за девять лет. За забором долго молчали.
— Я библиотекарь, — ответила наконец Лидия Павловна. — Я всё знаю.
Хлопнула дверь веранды.
Чеботарёв постоял у берёзы с пустой кружкой. Этой фразы он не слышал четырнадцать лет и, оказывается, помнил её дословно, вместе с интонацией.
С того дня он стал по утрам класть на старый пень у теплицы пару грецких орехов. Белка их брала. А поверх забора, со своего ведра, Виктор Семёнович видел, что на перилах соседской веранды появилось блюдце с семечками. Белка брала и там. Работала на два двора сразу, как ей было удобно, и межи не признавала вовсе.
Чижову он так и не перезвонил. Суббота оставалась субботой.
В четверг, двадцать второго, Чеботарёв написал последнюю записку. Писал за кухонным столом, печатными буквами, чтобы не было разночтений: «Спил в субботу в 9:00. Прошу убрать с веток ваши грибы. Ч.»
Про грибы он написал из вредности. Прекрасно знал, что грибы не её. Но очень уж хотелось, чтобы последнее слово осталось за ним.
Старый гвоздь, на котором девять лет висела их почта, проржавел и шатался. Чеботарёв взял молоток и новый гвоздь-сотку, встал на ящик у забора и ударил. Берёза отозвалась глухо, всем стволом. Он ударил второй раз. На третьем ударе наверху что-то хрустнуло.
Он поднял голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как у скворечника отваливается дно.
Фанерное донце, выпиленное им самим четырнадцать лет назад, держалось на четырёх тонких гвоздиках. Гвоздики проржавели, фанера расслоилась от сырости, а белка набила скворечник изнутри до отказа. Удар по стволу стал последней каплей. Донце повисло на одном гвозде, качнулось, и вниз полетело всё, что белка две недели таскала в дом.
Мох. Сухая трава. Ленты бересты. Клок его пакли. Красная соседская пряжа. Плотный серо-зелёный ком, свалянный изнутри в тёплый шар, разлетелся в воздухе на клочья. Следом по профлисту застучали жёлуди и орехи, штук двадцать, и несколько сухих сморщенных грибов. Половина упала на его сторону, половина на её.
Белки в скворечнике не было. Она сидела выше, на развилке, с опёнком в зубах, и смотрела вниз.
Потом выплюнула опёнок и заругалась. Белки не пищат, они цокают, часто и сердито, будто кто-то быстро щёлкает языком, и хвост при этом дёргается рывками. Она цокала на Чеботарёва, на молоток, на кучу мха под забором. Спустилась на ладонь ниже и снова цокнула. Виктор Семёнович стоял на ящике с молотком в руке и не знал, куда его деть.
Хлопнула дверь веранды. Лидия Павловна вышла в старой куртке, подошла к своей стороне забора, вынула из бархатцев жёлудь и подержала на ладони. Посмотрела на донце, качавшееся на одном гвозде. Потом на молоток. Потом, впервые за девять лет, прямо на Чеботарёва поверх забора.
— Ну что, Виктор Семёнович, — сказала она. — Теперь и пилить не жалко?
Он ничего не ответил. Слез с ящика и ушёл в дом. Записка так и осталась у него в кармане.
Весь оставшийся день белка собирала своё. Чеботарёв смотрел из окна, хотя дал себе слово не смотреть. Она спускалась к куче мха, набивала рот так, что раздувались щёки, и несла наверх. Засовывала в скворечник, но без дна там ничего не держалось, и мох вываливался обратно ей же на голову. Она спускалась снова. На пятый или шестой раз поняла. Бросила скворечник и стала складывать мох в развилку, на голые ветки, на самый ветер. Начала строить гайно заново, с первой веточки, в последнюю неделю октября.
Жёлуди она перепрятывала по второму кругу. Тот, что упал к Чеботарёву, закопала в горшок на соседской веранде. Тот, что упал к соседке, унесла под его малину. Межи она по-прежнему не замечала.
К вечеру устала. Подобрала на гребне забора сухой гриб, взбежала с ним на ветку над теплицей и долго сидела не шевелясь, серая сзади и рыжая спереди, с грибом в передних лапах. Ветер трепал кисточки на ушах.
Когда стемнело, Чеботарёв вышел с фонарём, приставил лестницу со своей стороны и снял донце с гвоздя. Фанера расползлась слоями в пальцах, как старая книга. На внутренней стороне сохранилась надпись карандашом, его собственным почерком: «6 «Б». Образец».
Он сел с этим донцем на ступеньку крыльца и долго его вертел.
Тридцать восемь лет он объяснял мальчишкам, что дно у скворечника не прибивают к торцам стенок, а вставляют между ними и сажают на шурупы. Что фанера на улице не живёт, только доска. Что у Чеботарёва за халтуру больше тройки не ставят. А образец, по которому училась вся параллель, сколотил на скорую руку, на гвоздики, за двадцать минут до звонка. Тогда торопился. И вот через четырнадцать лет его урок вывалился белке на голову.
Чеботарёв поднял голову. С развилки берёзы свисали клочья мха, свежее гайно было размером с шапку, и сквозь него просвечивало небо. Ночью обещали минус два.
А ещё ему вспомнилось, как Лидия Павловна держала лестницу. Как стояла внизу, задрав голову, в синем платке, и командовала: «Летком на восток». Он тогда был уверен, что в скворцах она ничего не понимает и сказала это наугад. А потом прочитал в справочнике, что всё верно.
Он встал, пошёл в сарай и включил свет.
Лидия Павловна в ту ночь тоже не спала. Около полуночи она вышла на веранду за пледом и увидела, что у соседа в сарае горит свет. Оттуда доносился визг ножовки, потом стук рубанка, потом подолгу ничего. Свет не гас ни в час, ни в два. В начале четвёртого он ещё горел.
«Пилу точит, — решила она. — К субботе готовится».
В пятницу утром Чеботарёв позвонил Чижову.
— Денис, на завтра отбой, — сказал он. — Берёзу не трогаем.
— Совсем? — удивился Чижов. — А сук над теплицей? Он же у тебя первым снегом ляжет.
— Сук потом. Вдвоём решим.
— С кем вдвоём, Семёныч?
Чеботарёв положил трубку, не ответив. Потом взял ведро и пошёл собирать с травы мох, бересту и паклю, что белка не успела унести. Подумал и красную пряжу тоже подобрал.
В субботу Лидия Павловна встала в семь. Надела пальто, повязала тот самый синий платок, налила в термос чаю, вынесла к берёзе табуретку и села, прислонившись спиной к стволу. Решила так: пусть Чижов пилит вместе с ней. Белка сидела над ней в своём недостроенном гайне и время от времени роняла вниз сухие травинки.
В девять ноль-ноль за калиткой никто не завёл бензопилу. Вместо этого в калитку постучали.
Лидия Павловна пошла открывать, готовая ко всему. За калиткой стоял Чеботарёв. На плече у него лежала алюминиевая лестница, под мышкой он держал деревянный ящик с покатой крышкой. В другой руке висело ведро.
— Лидия Павловна, — сказал он. — Мне нужна ваша сторона.
— Чего? — переспросила она.
— Ваша сторона берёзы. — Чеботарёв говорил быстро, будто боялся сбиться. — У меня под ней теплица, лестницу не поставишь. И ветер у меня северный, с поля. А у вас затишье. Белке дом нужен до морозов, гайно на развилке её не спасёт. Разрешите лестницу к вам поставить?
Лидия Павловна посмотрела на ящик. Ровные доски, зашкуренные до шёлка. Крышка на петлях, чтобы можно было открыть и почистить. Круглый леток не в середине передней стенки, как у скворечника, а сбоку, в верхнем углу, сантиметров семь с половиной в поперечнике. Сзади прикручен брусок, а к бруску два широких ремня с пряжками.
— Это что? — спросила она.
— Беличий дом, — ответил Чеботарёв. — Внутри тридцать на тридцать, высота полметра. Леток со стороны ствола, чтобы в него не задувало. Доска двадцатка, не фанера. Дно на шурупах. На ремнях, чтобы берёзу гвоздями не дырявить.
Она помолчала.
— А пила?
— Чижову я вчера позвонил. Отменил.
Лидия Павловна отступила от калитки и пропустила его во двор.
Лестницу поставили к берёзе с её стороны. Чеботарёв полез, а Лидия Павловна, не дожидаясь просьбы, взялась за неё снизу обеими руками. Он снял старый скворечник, опустил ей и стянул дом ремнями на высоте метров четырёх, чуть ниже развилки. Потом открыл крышку и стал горстями укладывать внутрь из ведра мох, бересту, паклю и пряжу. Всё, что упало в четверг.
— Зачем вы ей старое кладёте? — спросила снизу Лидия Павловна. — Положили бы сена.
— Чтобы пахло её домом, — ответил Чеботарёв. — Чужое она может и не взять.
— Летком на восток поверните.
Чеботарёв рассмеялся сверху, и лестница дрогнула.
— Белкам восток не нужен, Лидия Павловна. Им нужно, чтобы не дуло.
— Я библиотекарь, — сказала она. — Я всё знаю.
— Знаю, что знаете, — ответил он. — Держите крепче.
Белка всё это время сидела на соседней ветке и цокала. Новый дом ей не понравился. Она обнюхала ремень, отбежала по ветке, вернулась и сделала вид, что ей нет до него дела.
Пили чай на веранде у Лидии Павловны, из того самого термоса, приготовленного для осады. Сидели молча и смотрели на берёзу. Говорить после девяти лет записок оказалось трудно: каждый раз хотелось подписаться одной буквой.
Через сорок минут белка спустилась к дому. Заглянула в леток, нырнула внутрь, выскочила. Нырнула снова и пробыла там дольше. Потом выбралась, побежала по ветке к развилке, сорвала с сучка сухой моховик и понесла его в новый дом. Следом понесла клок мха из недостроенного гайна. Потом ещё один.
— Заселилась, — выдохнула Лидия Павловна.
— Работу приняла, — сказал Чеботарёв. — Пять.
В понедельник он открутил выгнутый лист профлиста возле берёзы, расширил полукруг на ладонь, чтобы стволу было куда расти, и поставил лист обратно. Между железом и корой теперь оставалась щель, в которую пролезала рука. Через эту щель удобно было передавать тарелку с пирогами, и ею стали пользоваться.
К ноябрю белка стала вся серая, как и было обещано, с тёмными кисточками на ушах.
Сухой сук Чижов спилил в середине ноября. Одним резом, с верёвкой, чтобы не задеть теплицу. Платил Чеботарёв, а Лидия Павловна напоила Чижова чаем и дала с собой пирогов. Чижов долго смотрел на две кружки у берёзы и на беличий дом на ремнях, но спрашивать ничего не стал.
Гвоздь-сотка так и остался в стволе. Почта на нём работает до сих пор, только записки теперь другие. «Фрося опять таскает вашу паклю. Ч.» «Пусть таскает. Ч.» Фросей белку назвала Лидия Павловна. Чеботарёв поначалу звал её по-старому, Самозахватчицей, но к декабрю тоже перешёл на Фросю.
В апреле в теплице Чеботарёва, между ящиками рассады, проклюнулся росток лещины. Выпалывать его Виктор Семёнович не стал. Выкопал с комом земли и пересадил к берёзе, на самую межу.
А в мае на общем собрании «Опушки» председательница Чекмарёва дошла до старого пункта повестки.
— Чеботарёв, Чернышёва, — сказала она. — Спор по меже у вас девять лет висит. Будем инженера вызывать или закрываем?
— Закрываем, — ответил Чеботарёв.
— А берёза-то в итоге чья?
— Беличья, — сказала Лидия Павловна.
Зал засмеялся. Чекмарёва вычеркнула пункт и пошла дальше по повестке.
Сорок спорных сантиметров никто так и не перемерил. Каждое утро Фрося пробегает их по гребню забора, с одной стороны на другую и обратно, и ни разу не остановилась посередине.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
