В половине шестого утра на кухне у Звягиных щёлкнул выключатель, и Нонна Яковлевна, не открывая глаз, поняла, какое сегодня число. Тринадцатое октября. Можно было не смотреть в календарь с котятами, который висел у холодильника. Тридцать лет на междугородной станции научили её узнавать людей по звуку, а мужа она знала наизусть: по тому, как он ставит чайник, как ищет в темноте шерстяные носки, как два раза кашляет в кулак, чтобы никого не разбудить, и будит всех.
Мирон Тимофеевич собирался тихо и долго, как собирается человек, который делает это двадцать четвёртый год подряд. Телогрейка с вешалки в сенях. Сапоги, обрезанные до середины голенища. Термос с чаем, два куска хлеба с салом в газете. Нож в кожаных ножнах. Плетёная корзина из ивы, тёмная от времени, с ручкой, обмотанной бечёвкой. И топорик в старой фланелевой тряпке, который Мирон Тимофеевич почему-то всегда засовывал в корзину на самое дно, под газету.
Нонна Яковлевна лежала лицом к стене и слушала. Скрипнула дверь в сени. Звякнула щеколда калитки. Потом сапоги прошли по мокрой дороге мимо окна, мимо колонки, мимо магазина, и стихли там, где улица кончается и начинается берёзовый лес.
— Пошёл к зазнобе, — сказала она в потолок. — Семьдесят шесть лет человеку.
С дивана у печки, из-под пледа, раздался сонный смешок.
— Ба, ты чего не спишь?
— А ты чего? — отозвалась Нонна Яковлевна. — Спи. Тебе в город послезавтра.
Маргарита приехала накануне вечером, последним автобусом из областного центра. Сто сорок километров, два часа тряски и пересадка в райцентре, где автобус двадцать минут стоит у рынка, а водитель уходит пить кофе. Ей исполнилось двадцать семь. Двенадцатого октября, то есть вчера. Шестой год она работала ветеринарным врачом в городской клинике, лечила кошек с почками и собак, которые съели носок, а по выходным ездила с выездной бригадой на фермы, к коровам и лошадям. У деда с бабушкой, в Каменке, она не отмечала день рождения уже лет восемь. А в этом году взяла три дня за свой счёт и приехала, потому что в сентябре дед позвонил ей сам. Такого не случалось никогда: звонила всегда бабушка, а дед только кричал из глубины комнаты «привет передай». Тут он взял трубку и сказал: «Ритка, ты на день рождения приезжай. В этот раз очень надо». Зачем надо, объяснять не стал. Вчера за столом, между пирогом с капустой и тостом «чтоб хвосты у пациентов были пушистые», тоже ничего не объяснил.
Каменку в районе знали по карьеру. Щебёночный карьер за лесом копали с шестьдесят восьмого года и закрыли в девяносто шестом, когда щебень стало дешевле возить откуда-то издалека. Мирон Тимофеевич отработал там двадцать шесть лет машинистом экскаватора. Ковш на четыре с половиной куба, кабина, в которой зимой мёрзнут колени, а летом нечем дышать. Он до сих пор мерил всё на свете кубами. Про новый магазин в райцентре говорил: «Кубов на шестьсот». Про внучкину однушку в городе: «Два ковша, если с балконом».
После закрытия карьера он ещё пятнадцать лет крутил гайки в мастерских совхоза, потом совхоз тоже закрылся, и Мирон Тимофеевич стал просто дедом. Дед чинил соседям калитки, топил баню по четвергам, смотрел футбол с карандашом в руке, как будто его потом будут спрашивать счёт. И каждую осень, в середине октября, три дня подряд, с тринадцатого по пятнадцатое, уходил в лес по грибы.
Возвращался затемно. С пустой корзиной.
Не почти пустой. Пустой совсем. Иногда на дне лежала пара сыроежек, раскрошенных в труху, или один подберёзовик, такой старый, что его даже кошка нюхать не стала бы. Чаще не лежало ничего. Только газета, в которой был хлеб с салом, и тот самый топорик в тряпке.
— Мирон Тимофеич, с уловом? — спрашивала каждый год продавщица в магазине, когда он на обратном пути заходил за хлебом.
— С уловом, — отвечал он и показывал корзину, как фокусник показывает пустую шляпу.
Село над этим смеялось уже давно и с удовольствием. Сосед через дорогу, бывший тракторист, называл Мирона Тимофеевича «грибник без грибов» и однажды на Новый год подарил ему пластмассовый мухомор с магнитом. Мухомор до сих пор висел на холодильнике рядом с календарём. Фельдшерица, встретив его в октябре у почты, говорила: «Опять в лес? Смотрите, сами там не вырастите». Мальчишки с велосипедами кричали вслед: «Дед, а где грибы?» Мирон Тимофеевич не обижался ни на кого. Пожимал плечами, улыбался в усы и молчал.
Нонна Яковлевна смеялась громче всех. Но только на людях.
— Зазноба у него там, — объясняла она соседкам у колонки. — Кикимора Лесовна. Три дня в году, всё по-честному. Я не ревную. Я ей даже благодарна, хоть дома три дня никто не храпит.
Соседки хохотали. Нонна Яковлевна тоже.
А потом приходила домой, садилась у окна в четыре часа дня и сидела там до самой темноты, пока на дороге не показывалась знакомая телогрейка.
Об этом Маргарита узнала вчера.
Они пили чай на кухне, вдвоём. Дед ушёл в баню, и Нонна Яковлевна, ещё десять минут назад весёлая, вдруг замолчала и стала двигать сахарницу по клеёнке. Туда и обратно. Туда и обратно.
— Ба, ты чего? — спросила Маргарита.
— Ничего, — ответила бабушка. — Завтра опять пойдёт.
— Ну и пусть идёт. Он же каждый год ходит.
— Каждый год ходит, — повторила Нонна Яковлевна. — А ему каждый год на год больше. Телефона там нет, я проверяла. Отсюда до карьера ещё ловит, а дальше всё. Тридцать лет, Рита, я людей соединяла. Москву с Хабаровском, Хабаровск с нашей Каменкой. Ночью, в пургу, когда линию рвало. А до собственного мужа в лесу дозвониться не могу.
Она перестала двигать сахарницу и посмотрела в окно, где над баней поднимался белый пар.
— Ты его спрашивала? — тихо сказала Маргарита.
— Спрашивала. Двадцать лет назад, — ответила Нонна Яковлевна. — Он сказал: «По грибы, Нонна. Куда ещё в лес ходят». И пошёл. Я больше не спрашиваю. Я гордая.
— А телогрейка?
Бабушка подняла бровь.
— Что телогрейка?
— Ты сказала однажды по телефону, что от неё в октябре пахнет, как от новогодней ёлки.
Нонна Яковлевна помолчала. Потом встала, вышла в сени и вернулась с телогрейкой. Положила её на табуретку между ними, как улику на стол следователю. Маргарита наклонилась. На правом рукаве темнело засохшее пятно смолы, которое Нонна Яковлевна не смогла отстирать ни разу, и от него до сих пор шёл запах, сладкий и острый, с горчинкой. В кармане, когда Маргарита сунула туда руку, нашлась прошлогодняя хвоинка, длинная, сухая, но всё ещё сизая, почти синяя. Потом ещё две. И ещё две. Они держались вместе, пучком, и Маргарита машинально их пересчитала. Пять штук.
— Сосна, — неуверенно сказала она.
— Сосна по две, — ответила бабушка. — Я в лесу выросла, Рита. У нашей сосны по две иголки в пучке. А это что?
Маргарита не знала, что это. Нонна Яковлевна, судя по лицу, тоже. И судя по лицу, думала об этом не первый год.
В бане хлопнула дверь. Бабушка быстро унесла телогрейку обратно в сени, вернулась, села и снова стала весёлой.
— Иди, именинница, грей пирог, — сказала она. — Дед после бани голодный, как экскаватор.
Утром, когда сапоги стихли за окном, Маргарита уже стояла посреди комнаты в джинсах и клинических ботинках на толстой подошве. Свитер она натянула в темноте наизнанку и заметила это только на крыльце.
— Не вздумай, — сказала с кровати Нонна Яковлевна.
— Я только посмотрю, ба.
— Не вздумай, говорю. Он обидится.
Маргарита уже взялась за дверную ручку.
— Термос возьми! — крикнула бабушка ей в спину. — Синий, он не протекает!
Утро было сырое и серое, туман лежал в низинах, как молоко в блюдце. Дед ушёл минут на десять вперёд, но догнать его оказалось нетрудно: Мирон Тимофеевич шагал широко, а за последние годы отяжелел и громко дышал на подъёмах. Маргарита держалась от него метрах в шестидесяти. Шла по краю тропы, где листья мокрые и не шуршат, и ставила ногу сначала на пятку, потом медленно на всю стопу. Так она подходила к пугливым лошадям на конюшне под городом, когда нужно было сделать укол жеребцу, который за неделю до этого сломал ветеринару ключицу.
Первые полчаса всё было как у людей. Дед шёл берёзовым лесом по старой дороге, где когда-то возили щебень и где в колеях до сих пор блестели серые камешки. На опушке он остановился у пня, весь бок которого облепили опята. Крепкие, свежие, шляпка к шляпке, хоть сейчас в банку. Маргарита замерла за берёзой и приготовилась смотреть, как дед будет их срезать.
Дед посмотрел на опята. Сказал им что-то, кажется, «ну-ну». И пошёл дальше.
Метров через двести у дороги стояли два подосиновика, рыжие, как лисьи уши. Мирон Тимофеевич перешагнул через них, не наклонившись.
«Он не за грибами, — подумала Маргарита. — Он вообще их не видит. Или видит, но ему не до них».
Карьер открылся справа, когда берёзы расступились. Маргарита была тут в детстве, лет в восемь, с двоюродными братьями, и запомнила огромную серую яму с ярусами, похожую на стадион для великанов. Теперь яма заросла. На ступенях сидели кривые сосенки и ивняк, на дне стояла чёрная вода, в которой отражалось небо. Дед остановился на краю и долго смотрел вниз. Маргарита видела его спину, покатые плечи в телогрейке и корзину, которую он держал перед собой обеими руками. Потом он повернулся и пошёл не к карьеру, а влево, в густой ельник, где не было никакой тропы.
Тут стало труднее. Под ногами хрустели сухие ветки, и каждый хруст казался Маргарите выстрелом. Дважды дед останавливался и прислушивался. Оба раза она приседала за ёлкой и не дышала, а сердце колотилось так, будто это её сейчас поймают за кражей варенья. Ельник кончился, и началась низина с ольхой, мокрая, кочковатая, с запахом гнилых листьев. В конце низины земля обрывалась в овраг.
Овраг был глубокий, с рыжими глинистыми склонами и ручьём на дне. Обычный человек обошёл бы его стороной. Мирон Тимофеевич подошёл к краю, туда, где из земли торчал корень старой ели, взялся за него, развернулся спиной вперёд и ловко, совсем не по-стариковски, начал спускаться. Маргарита увидела, что по склону вырублены ступеньки. Неглубокие, аккуратные, укреплённые колышками. Кто-то делал их не один год.
Дед перешёл ручей по бревну, поднялся по другому склону, раздвинул орешник и пропал.
Маргарита досчитала до тридцати, спустилась следом по тем же ступенькам, поскользнулась на последней, шлёпнулась в глину, встала, перешла бревно, держась руками за воздух, и полезла наверх. Наверху, у орешника, она остановилась, вытерла ладони о джинсы и осторожно развела ветки.
Впереди, в косом утреннем свете, было то, чего в этом лесу быть не должно.
За орешником лежала ровная поляна, а за ней поднимался пологий земляной вал, поросший мхом и брусникой. Маргарита не сразу поняла, что это старый отвал карьера: сюда когда-то ссыпали пустую породу. А на поляне, среди жёлтого березняка, где всё вокруг горело и облетало, стояли четыре дерева, которые не желтели и не облетали. Тёмные, густые, с сизым отливом, похожим на дым. Они стояли в ряд, по росту, как дети на школьной фотографии. Самое высокое было выше деревенского дома. Самое маленькое доходило Маргарите до пояса. Хвоя у них была длинная и мягкая, и на солнце каждое дерево казалось чуть пушистым, будто его только что вымыли и не вытерли.
Маргарита стояла в орешнике с перемазанными глиной коленями и смотрела. Она видела такие деревья один раз в жизни, в Томске, на студенческой конференции, в парке у старого университета.
Это были кедры. Кедры в берёзовом лесу под Каменкой, где кедров не росло никогда.
Мирон Тимофеевич тем временем подошёл к самому высокому дереву, поставил корзину на мох у ствола и вынул из неё топорик в тряпке. Потом достал термос, налил крышку чая и, не оборачиваясь, сказал:
— Выходи, Маргарита Павловна. Ты от самой бани хрустишь, как телушка по насту.
Маргарита вылезла из орешника. Подошла, вытирая руки о свитер, надетый наизнанку. Дед протянул ей крышку от термоса.
— Пей. Бабка синий дала? Правильно, красный течёт.
— Дед, — сказала Маргарита, — это что?
— Это кедры, — ответил Мирон Тимофеевич так, будто она спросила, который час. — Сибирские. Сосна кедровая, если по-научному. Ты же у нас научная.
— Я вижу, что кедры. Откуда они тут?
Дед сел на поваленную берёзу, которую явно сам приспособил под лавку, и похлопал рядом с собой.
— Ты родилась двенадцатого октября девяносто девятого года, — сказал он. — В пять утра. В областном роддоме, на третьем этаже. Бабка тогда в ночную смену сидела, ей звонок из города первой и пришёл, она мне домой и перезвонила. Я на семичасовой автобус и в город. Мать твоя мне потом в окно тебя показывала, кулёк такой красный, с кулаком. А под окном у роддома кедр стоит. Старый, лет сто ему, его ещё до роддома кто-то посадил. Я под ним до самого вечера простоял, пока она в окне не появилась. Нервничал. А шишки с него падали прямо мне под ноги. Я их собирал, чтобы руки занять. Набил полные карманы. Домой приехал, бабка спрашивает: что это у тебя карманы оттопырены? Я говорю: внучка у нас. А она мне: это я тебе утром сказала, что внучка, а карманы чего?
Маргарита засмеялась. Дед тоже.
— На другой день, тринадцатого, я их вылущил и посеял, — продолжал он. — В ящик, за баней. Бабке сказал, что лук. Она до сих пор думает, что я там двадцать лет лук не могу вырастить. Посеял, и ничего. Зиму ничего, лето ничего. Я уж решил, что зря. А они, оказывается, полтора года лежат, прежде чем проснуться. Весной второго года вылезло одиннадцать штук. Тоненькие, как спички, с хохолками. Половину мыши съели. Потом жара. К третьей осени осталось три. Одна засохла. Две я сюда принёс, в октябре третьего года, тринадцатого числа. Одну зимой заяц сгрыз под корень. А эта вот осталась.
Он кивнул на самое высокое дерево. Маргарита подошла к нему и положила ладонь на кору. Кора была серая, с рыжими трещинками, тёплая там, где на неё падало солнце. Внизу, у корней, из мха торчал старый ржавый проволочный обруч, разрезанный и разогнутый.
— От зайцев, — объяснил дед. — Первые десять лет сеткой обматывал. А когда подросла, снял. Потом вон береза полезла, осина. Они ж быстрые, как сорняки. Кедр маленький медленный, его задушат за пять лет и не заметят. Вот я и хожу. Каждый октябрь, с топором. Березняк вокруг прорубаю, чтобы свет был. Мох подправляю. Мышиные норы смотрю. Устаёшь как собака, корзина пустая. Какие уж тут грибы.
Маргарита оглянулась на остальные деревья.
— А эти?
— А эти по порядку, — сказал Мирон Тимофеевич. — Второй Ярославов, брата твоего. Он в третьем году родился, в том же роддоме. Я опять под тем же кедром стоял, опять карманы набил. Посеял, через четыре года сюда принёс. Третий Саввин, это уже от тёткиной линии, восьмого года. Четвёртый, маленький, Ульянин. Её посадил в восемнадцатом, ей тогда четыре было. Все четверо, Рита, родились в одном роддоме. А под роддомом один кедр. Вы мне все с одного дерева.
Он помолчал и отпил чаю.
— А ваш с бабкой? — спросила Маргарита.
— Наш с бабкой ещё не родился, — сказал дед и почему-то хитро прищурился.
— Дед, а почему ты молчал? Двадцать четыре года. Бабушка же думает…
— Знаю я, что бабушка думает, — перебил Мирон Тимофеевич. — Про Кикимору Лесовну. Мне соседи пересказывают, с выражением. Сначала боялся сказать, Рита. Скажешь: внучке кедр посадил. Все обрадуются. А его заяц съест, и что? Объяснять потом, что внучкино дерево зайцу на ужин пошло? Я двадцать шесть лет в этом лесу яму копал, ковшом всё снимал, до глины. Хотел хоть что-то назад положить, но без обещаний. Потом прижились, а сказать было уже как-то неловко. Столько лет молчал, и вдруг: здрасте. Да и бабка про зазнобу так смешно рассказывала, жалко было портить. А потом я решил, что скажу, когда твой сам шишку даст.
— Кедры же шишки лет через сорок дают, — сказала Маргарита. — Мы на ботанике проходили.
— В книжке пишут сорок, — согласился дед. — А если на свету и не душить, то раньше. Мне сорок лет ждать некогда. Прошлой осенью я наверху три завязи увидел, лиловые такие, с напёрсток. Шишка у кедра два года зреет. В сентябре они должны были упасть.
Он встал, прошёл вокруг ствола, опустился на колено и стал осторожно разгребать мох руками. Маргарита присела рядом. Первую шишку нашли сразу, вернее, то, что от неё осталось: голый стерженёк и горка чешуек.
— Белка, — сказала Маргарита и подняла стерженёк. — Видишь, срез ровный и чешуйки отгрызены у основания. Птица бы расклевала.
— Вот, — с уважением сказал дед. — Не зря шесть лет училась.
— Пять, дед.
Вторую нашли под корнем, тоже пустую. Третью Мирон Тимофеевич вытащил из-под мха у самого ствола, целую, тяжёлую, бурую, липкую от смолы. Он подержал её на ладони, вытер о телогрейку и отдал Маргарите.
— С днём рождения, — сказал он. — Потому и звал.
Маргарита держала шишку двумя руками и молчала. У неё вдруг защипало в носу, и она сделала вид, что это от смолы.
Домой в тот вечер вернулись вдвоём, с пустой корзиной, и за ужином ни дед, ни внучка ничего не сказали. Нонна Яковлевна посмотрела на Ритины колени в рыжей глине, на шишку, которую внучка прятала в рукаве свитера, и тоже промолчала. А утром у порога стояли три пары сапог.
Четырнадцатого в лес пошли втроём. Нонна Яковлевна надела резиновые сапоги и мужнину шапку, всю дорогу говорила, что это безобразие, что у неё от таких новостей голова кругом и что она никуда не полезет. В овраг она полезла первой. Мирон Тимофеевич страховал её снизу и только приговаривал: «Ступенька, Нонна. Ещё ступенька». На бревне она взяла его за руку и не отпускала до самого орешника.
На поляне Нонна Яковлевна долго стояла молча. Потом обошла все четыре дерева по очереди, начиная с маленького. Потрогала у каждого хвою, понюхала пальцы. Пять иголок в пучке. Тот самый запах с телогрейки.
— Вот она, значит, твоя зазноба, — сказала она наконец. — Четыре штуки. И все зелёные.
— Все зелёные, — подтвердил дед.
— А я двадцать лет в твоём ящике за баней лук ждала.
— Знаю, Нонна.
— И каждый год думала, что ты после Ритиного дня рождения в лес похмеляться ходишь.
— Это тоже знаю, — сказал Мирон Тимофеевич. — Мне соседи пересказывали.
Нонна Яковлевна повернулась к нему. Маргарита ждала, что сейчас будет скандал, и даже отступила на шаг к орешнику. Но бабушка только поправила на деде воротник телогрейки и сказала тихо, как, бывало, говорила в трубку на станции, когда соединяла кого-то через полстраны:
— Говорите, Каменка. Соединяю.
Пятую ямку копали все вместе, в конце ряда, на солнечном месте. Маргарита вылущила из шишки орешки, дед отсчитал горсть, бабушка положила их в землю по одному и каждый пристукнула пальцем, как кнопку на коммутаторе. Остальные Маргарита завернула в носовой платок и спрятала в карман куртки, в город.
— А этот чей? — спросила Нонна Яковлевна, когда засыпали ямку мхом.
— Этот наш, — ответил дед.
— Мне семьдесят четыре, Мирон. Я с него шишек не дождусь.
— А я дождусь? — сказал Мирон Тимофеевич. — Не для шишек сажаем.
Обратно шли медленно, корзину несла Маргарита. В корзине лежали топорик в тряпке, пустой термос и газета из-под сала. У магазина продавщица, как каждый год, высунулась на крыльцо.
— Мирон Тимофеич, опять без грибов?
— Опять, — ответила за него Нонна Яковлевна и взяла мужа под руку. — У нас другой урожай.
Вечером Маргарита сидела на крыльце и писала в рабочий чат клиники, что на следующий год ей нужен отпуск с двенадцатого по пятнадцатое октября. Без вариантов. Заведующая прислала смайлик с вопросом. Маргарита подумала и ответила одним словом: «Кедры».
Пластмассовый мухомор на холодильнике Нонна Яковлевна снимать не стала. Только достала из серванта календарь на следующий год, купленный ещё в сентябре на почте, открыла октябрь и обвела ручкой четыре числа подряд, с двенадцатого по пятнадцатое.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
