Людмиле Фёдоровне Зуевой в июле исполнилось шестьдесят пять. Отмечали в Ключах, у неё во дворе, под старой антоновкой, потому что в город на собственный юбилей она бы не поехала. Так и сказала дочерям ещё в мае: «Хотите поздравлять, приезжайте. Я от огурцов никуда».
Дом в Ключах стоит на Садовой, одиннадцать, последним перед спуском к речке. Бревенчатый, обшитый доской, когда-то выкрашенной в охру, а теперь в серую полоску там, где краска облезла. Наличники голубые. Их всю жизнь красил муж, Анатолий Степанович, и красил одной и той же краской. Банка от неё до сих пор стоит в сарае на верхней полке, с засохшей кистью поперёк крышки.
Анатолия Степановича не стало четыре года назад, в июне. Сердце. Шестьдесят шесть лет, из них сорок один за баранкой: сначала совхозный ЗИЛ, потом грейдер в дорожном управлении.
После него в доме многое осталось на полдороге.
Шифер, который он клал больше тридцати лет назад, над большой комнатой треснул, и третью весну в углу у серванта стоит оцинкованное ведро. В дождь в него капает. Первые полчаса звонко, на весь дом, потом глуше, когда воды наберётся на палец. Печь при восточном ветре дымит, и Людмила Фёдоровна тогда открывает дверь в сени и сидит в пальто. Воду она носит из колодца в огороде, по два ведра, сорок шагов туда и сорок обратно.
А крыльцо сгнило.
Девятнадцатого января, в крещенский мороз, нижняя ступенька под ней провалилась, и Людмила Фёдоровна полчаса просидела в снегу с подвёрнутой ногой, пока соседка Галина Семёновна не услышала через забор, что кто-то зовёт. Трещина в лодыжке, лангета на шесть недель, два месяца у младшей дочери в городе на раскладушке. В марте она вернулась в Ключи и первым делом прибила поверх дыры кусок доски от старой двери.
Дочерей у неё две. Старшая, Ирина, сорок два года, товаровед в универмаге, муж Геннадий, двое детей. Младшая, Светлана, тридцать восемь, бухгалтер в управляющей компании. Светин муж, Сергей Викторович Лапин, сорок один год, прораб в строительной фирме. Шестнадцать лет в браке, сын Егор, четырнадцать.
Сергей немногословный. Покойный тесть говорил про него: «Этот зря не скажет». Тёща говорила короче: «Молчун». На семейных застольях он сидит с краю, ест, слушает, и если за вечер скажет десять фраз, Света считает, что муж в ударе.
На юбилей собрались в субботу, одиннадцатого июля. Ирина с Геннадием подарили мультиварку. Егор нарисовал открытку и купил коробку «Птичьего молока». Света подарила халат и тапки. Галина Семёновна принесла через калитку банку мёда и осталась до ночи.
Сергей встал последним. Достал из внутреннего кармана пиджака белый конверт и положил перед тёщей рядом с тарелкой.
— С юбилеем, Людмила Фёдоровна, — сказал Сергей. — Это вам. Отдохнуть.
Людмила Фёдоровна надела очки и вынула из конверта сложенные листы.
Путёвка в санаторий «Сосновый бор», двести сорок километров от Ключей. Лечение суставов, проживание в двухместном номере, трёхразовое питание. Двадцать один день, со второго по двадцать второе августа. В графе «оплата» стояло: девяносто четыре тысячи пятьсот рублей, оплачено полностью.
— Мам, это же на колени! — обрадовалась Света. — Ты же зимой по ночам не спала!
Людмила Фёдоровна молчала. Она сняла очки, протёрла их краем скатерти и надела снова.
— Август, — сказала она.
— Август, — подтвердил Сергей.
— А огурцы? А помидоры? Белый налив в августе посыплется, кто мне его соберёт?
— Галина Семёновна польёт. Я договорился.
Людмила Фёдоровна повернулась к соседке. Галина Семёновна вдруг очень внимательно стала рассматривать банку со своим мёдом.
— С Галей договорился, — медленно повторила тёща. — Со мной не договорился, а с Галей договорился.
И вот тут Света перестала улыбаться.
Август был единственным месяцем, когда мать не покидала Ключи ни на день. Соленья, варенье, яблоки, первая картошка. Двадцать с лишним лет подряд, ещё при отце. Даже когда хоронили её двоюродную сестру в соседнем районе, Людмила Фёдоровна уехала утренним автобусом, а к ночи вернулась, потому что «помидоры не ждут». И Сергей это знал. Шестнадцать лет возил тёще в августе банки, крышки и сахар мешками.
— Путёвка невозвратная, — добавил Сергей и сел.
— Спасибо, Серёжа, — сказала Людмила Фёдоровна.
Она сложила листы обратно в конверт и подсунула его под коробку с мультиваркой.
Ирина поймала сестру на кухне, когда та резала торт.
— Ты не поняла, что ли? — прошептала Ирина, прикрыв дверь. — Он её выпроваживает.
— Ир, ну что ты несёшь.
— А ты вспомни сорок дней по папе. Что он сказал про дом? «Тут латать нечего, тут всё менять». Под снос, значит. Прораб, он цену земле знает. Пятнадцать соток, спуск к речке. Городские в прошлом году у Сомовых по сто двадцать тысяч за сотку брали.
— Мама дом никогда не продаст.
— Так её и не спросят. Три недели её нет, ключи у Гали. А у Гали ключи кто просил? Галя сама мне сказала: Серёжа просил.
Света положила нож.
Вечером, уже в городе, она спросила мужа прямо.
— Серёж, почему август?
— Потому что август.
— Она в августе дом не оставляет. Ты что, не знал?
— Знал.
— Тогда зачем?
— Ей отдохнуть надо, — сказал Сергей.
— Можно было в октябре.
— В октябре нельзя.
— Почему?
Сергей выключил свет.
— Свет, спи. Мне в шесть вставать.
Две недели мать не брала путёвку в руки. По телефону, ровно в восемь вечера, как звонила дочери всю жизнь, говорила сухо и коротко: «Выпроваживаете. Думаете, я не понимаю». Света уговаривала. Деньги пропадут, колени, врачи, бассейн. Про разговор с Ириной не сказала ни слова. К концу июля Людмила Фёдоровна сдалась, но с условием: ключи остаются у Гали, и никто без неё в дом не заходит.
Второго августа, в воскресенье, Сергей повёз тёщу в «Сосновый бор». Три с половиной часа дороги. Людмила Фёдоровна села не вперёд, а назад, и за всю дорогу сказала одну фразу: «Окно прикрой, дует». У корпуса номер два Сергей донёс её сумку до двести четырнадцатого номера. Она взяла сумку у двери и попрощалась с ним кивком.
А на следующий день Сергей пропал.
Уходил в полседьмого утра, возвращался после полуночи. В субботу и воскресенье уезжал в шестом часу. Вечером трубку не брал, а если Света звонила три раза подряд, приходило сообщение: «На объекте. Позже». Позже он не перезванивал.
— Что за объект? — спросила Света в среду.
— Частный дом. Под ключ.
— Где?
— За городом.
Возвращался он какой-то не такой. В волосах сосновая стружка, под ногтями серая глина, куртка пахнет дымом. Однажды утром Света нашла в ванной на полу желтоватые завитки опилок и мокрый песок. В другой раз он спросил её за завтраком, ни с того ни с сего:
— Свет, а у матери наличники голубые или бирюзовые?
— Голубые. Тебе зачем?
— Так.
Света потом полдня думала, для чего человеку, который «на объекте за городом», понадобился цвет наличников её матери. Приходило в голову только одно: объявления о продаже домов пишут именно так. «Дом с резными голубыми наличниками».
Мать звонила в восемь, как всегда. Рассказывала про процедуры: жемчужные ванны, грязи на колени, массаж воротниковой зоны, кислородный коктейль в половине двенадцатого. Соседка по номеру, Валентина Петровна, бывший бухгалтер хлебозавода, храпит. Кормят хорошо, но каша на воде.
— Гале звонила, — сказала Людмила Фёдоровна в пятницу. — Она трубку берёт и сразу: «Всё хорошо, Люда, всё поливаю». И кладёт. Как будто у неё там кто над душой стоит.
Ирина звонила чаще матери.
— Ну что, где твой? На объекте? А на каком объекте?.. А он у мамы доверенность никакую не просил? А ты узнай.
В воскресенье, девятого, Сергей пришёл без двадцати двенадцать ночи. Света сидела на кухне при включённом свете, перед ней лежал телефон с открытым банковским приложением.
На накопительном счёте четыре года копились деньги на замену их старой машины. В июне там было четыреста тысяч. Сейчас было шестьдесят одна.
— Где деньги, Серёжа?
— Потратил, — сказал Сергей. — Верну.
— На что?
— На дело.
— На какое дело? На объект? На чей объект?
Сергей долго мыл руки. Серая глина стекала с них в раковину.
— Ирка тебе что-то сказала, — произнёс он, не оборачиваясь.
— Ирка сказала, что ты мамин дом под снос присмотрел.
Он выключил воду, вытер руки и ушёл спать на диван в зал, потому что вставать ему было в пять. С того вечера они почти не разговаривали.
В субботу, пятнадцатого августа, Сергей уехал в двадцать минут шестого. А в девять Свете позвонила Ирина.
— Мне Верка Сомова из Ключей звонила, — сказала Ирина без «здравствуй». — У маминого дома вторую неделю белая «Газель» стоит. Мужики чужие ходят, с утра до ночи стучат. И забор, говорит, с огорода разобрали. Ты понимаешь, что они там делают?
— Кто «они»?
— Сама съезди и посмотри.
Света поехала сама. Сорок семь километров, старенький серебристый «Логан», который они собирались менять этой осенью. На заправке у поворота она поймала себя на том, что едет в мамину деревню так, будто на опознание.
Всю дорогу в голове крутилась одна фраза. «Тут латать нечего, тут всё менять».
Ключи начинаются за водонапорной башней. Садовая идёт вдоль речки, и дом номер одиннадцать видно издалека, ещё с поворота. Света свернула, проехала мимо Сомовых и мимо зелёного забора Галины Семёновны.
И остановилась, не доехав до калитки метров двадцать.
У материнского забора стояла чужая белая «Газель» с решёткой на крыше. К стене дома, до самого карниза, были прибиты леса из неструганых досок. Вдоль забора лежала гора старого серого шифера, битого, с рыжими пятнами мха.
А крыльца не было вовсе.
Входная дверь, в которую Света тридцать восемь лет входила, висела в воздухе, в метре над голой землёй. У калитки валялись чёрные трухлявые доски, те самые ступеньки, на одной из которых мать в январе сломала ногу.
Из-за дома визжала пила. Потом смолкла, и хрипловатый незнакомый голос крикнул на весь огород:
— Викторыч! Старьё куда, в костёр?
Света заглушила мотор. Руки у неё были мокрые.
— В костёр, — ответил из-за дома голос мужа. — Столбик только не трогай. Столбик в новое пойдёт.
Света вышла из машины и не закрыла дверцу.
Калитка была не заперта. Она прошла вдоль стены, под лесами, стараясь не наступать на обрезки досок, и завернула за угол, в огород.
В огороде пахло так, как пахнет на лесопилке после дождя: свежей смолой, мокрой стружкой и немного дымом. Посреди двора на козлах лежали длинные светлые доски, розоватые на срезе. Над ними стоял невысокий рыжий парень лет тридцати в майке и защитных очках, сдвинутых на лоб, с пилой в руке. От колодца к дому через огород, прямо через бывшие грядки с укропом, шла свежая траншея, и из траншеи торчала голова в бейсболке. На лавке у сарая сидел старик в фартуке, заляпанном глиной до пояса, курил и смотрел на Свету поверх очков.
— Хозяйка, что ль? — спросил старик. — Рано. Не готово ещё.
— Я не хозяйка, — сказала Света. — Я дочь.
— Викторыч! — крикнул рыжий парень, задрав голову. — Тут, кажись, жена твоя.
Света тоже подняла голову.
Сергей стоял на лесах у фронтона, с кистью в одной руке и с банкой в другой. На нём была старая линялая футболка, которую Света три года назад пустила на тряпки. За две недели он почернел от солнца и похудел так, что джинсы держались на ремне, затянутом на последнюю дырку. А над ним, над всем домом, лежала новая крыша. Тёмно-зелёная, ровная, с новыми водостоками, и солнце било в неё так, что было больно смотреть.
Сергей поставил банку на доску и медленно слез.
— Приехала, — сказал он.
— Что вы тут делаете? — спросила Света. Голос у неё сорвался на середине.
Сергей ничего не ответил. Он взял её за локоть и повёл к дому. Вместо крыльца к двери был приставлен поддон из-под кирпича, и он подсадил её, как подсаживают ребёнка в автобус.
В сенях пахло сырой известью. Света толкнула дверь в большую комнату и остановилась на пороге.
Сервант стоял на месте, половики на месте, мамины фотографии на стене на месте. А угол у серванта был пустой. Оцинкованное ведро, три года простоявшее под протечкой, стояло теперь у стены вверх дном. Сухое. Света задрала голову. Бурое пятно на потолке никуда не делось, но оно было сухое, светлое по краям, и никакой капли на нём не висело.
— Крышу в первую неделю сделали, — сказал Сергей у неё за спиной. — Пятно подсохнет, потом побелим. Сейчас рано, пусть дерево отдышится.
Света повернулась к печи.
Печь была та же и не та. Та же по размеру, на том же месте, но кирпич светлый, ровный, швы тонкие, как по линейке. Чугунная плита новая, с двумя конфорками и кольцами. Трещины в разделке, из которой при восточном ветре тянуло дымом, больше не было, как не было и самой старой разделки.
— Николай Иванович переложил, — сказал Сергей. — Неделю сохла. Вчера первый раз протопили как следует. Не дымит.
— Какой Николай Иванович?
— Гуляев. Который на лавке сидит.
Света прошла на кухню. Над старой эмалированной раковиной, где сорок лет висел рукомойник с пипкой, теперь был кран. Обычный смеситель, хромированный, с двумя барашками. Рукомойник никуда не делся, висел рядом на гвоздике, пустой.
— Открой, — сказал Сергей.
Света открыла холодную.
Кран чихнул, фыркнул воздухом, плюнул ржавой каплей, а потом пошла вода. Сначала мутноватая, потом прозрачная, ледяная, колодезная. Света подставила под неё ладони, и вода полилась через край ладоней в раковину, звонко, как когда-то капало в ведро.
— Из колодца, — объяснил Сергей. — Насос в приямке, труба на метр восемьдесят, зимой не перемёрзнет. Тимур вчера запустил. Он в траншее сидит, утеплитель кладёт.
Света стояла над раковиной и держала руки под водой. Потом закрыла кран, села на табуретку у раковины, ту самую, на которой мать чистит картошку, закрыла мокрыми руками лицо и заплакала. Громко, некрасиво, как не плакала с отцовских похорон.
Сергей постоял рядом. Потом сел на корточки и неловко погладил её по коленке, как гладят собаку.
— Ну, — сказал он. — Ну, Свет. Ну чего ты.
— Я думала, ты её дом продаёшь, — сказала Света сквозь ладони.
— Знаю.
— Я деньги считала. Я Ирку слушала.
— Знаю, — повторил Сергей. — Ирка мне в среду звонила. Спрашивала, почём нынче сотка у речки.
Света засмеялась сквозь слёзы, и от этого заплакала ещё сильнее.
Сестре она в тот день так и не перезвонила. Ирина прислала три сообщения подряд: «Ну что там?», «Света!!», «Ты доехала вообще?». Света написала одно слово: «Доехала». Больше ничего объяснять не стала. Пусть Ирка приедет и посмотрит сама, решила она, как сама Ирка и советовала.
Разговаривали вечером, когда пила замолчала и солнце ушло за речку. Сидели на лавке у сарая, и Николай Иванович ушёл «за папиросами», хотя пачка лежала у него в кармане фартука.
Всё началось девятнадцатого января.
В тот день Галина Семёновна позвонила Свете на работу, а Света позвонила мужу, потому что он был на объекте у трассы и до Ключей ему было ближе. Сергей приехал через сорок минут. Тёщу к тому времени уже перетащили к Гале, она сидела на кухне с ногой на табуретке, белая, и первым делом сказала: «Паспорт и полис в серванте, в шкатулке. И печку мне закрой, выстудится».
Сергей пошёл в дом за документами.
Он потом рассказывал это Свете медленно, как будто заново проходил по комнатам.
Провалившуюся ступеньку он переступил и посмотрел на остальные. Гнилые насквозь, до сердцевины, ковырнёшь пальцем, и дерево крошится, как печенье. Столбики держались на честном слове. Перил у крыльца не было с прошлой осени: одна сторона отвалилась, и тёща её сама сняла, «чтоб не болталась».
В сенях стояли два ведра колодезной воды, и в обоих вода подёрнулась льдом.
В большой комнате в углу стояло ведро под протечкой, а на потолке расползалось бурое пятно размером с таз.
А когда он закрывал вьюшку, увидел в разделке трещину. Не щель, а настоящую трещину, в палец. Сергей двадцать лет на стройке. Он знает, как выглядит трещина, через которую однажды ночью в комнату пойдёт угар.
— Она ж в этой комнате спит, — сказал Сергей, глядя на речку. — Она мне ещё в декабре говорила, голова по утрам болит. Давление, говорит.
Света молчала. Мать и ей говорила про давление.
Документы он нашёл, тёщу отвёз в районную больницу, дождался снимка и лангеты. А на обратном пути заехал в Ключи снова, чтобы заколотить провалившуюся ступеньку. Пошёл в сарай за доской.
В сарае, за верстаком, под листом старого шифера лежала бухта чёрной водопроводной трубы, перетянутая проволокой. Новая, ни разу не размотанная. Рядом, в ящике с инструментами, под рубанком лежала тетрадь в клетку в зелёной обложке.
Анатолий Степанович записывал в неё всё: сколько бензина залил в мотоблок, когда сажали картошку, кому давал в долг и сколько. А на последней исписанной странице, аккуратно, столбиком, как в путевом листе, было написано:
«Крыша. Весной. Шифер не брать, брать железо.
Печь. Кольке Гуляеву сказать.
Крыльцо. Лиственница. Перила обязательно, Люда ноги бережёт.
Воду в дом. Люде к шестидесяти пяти».
И внизу дата: апрель. Апрель того года, в июне которого его не стало.
Сергей стоял в сарае с тетрадью в руках, пока не начал мёрзнуть. Потом положил её обратно под рубанок, взял доску и заколотил ступеньку.
— И ты мне не сказал, — сказала Света.
— Не сказал.
— Почему?
Сергей подумал.
— В марте я ей сам предложил. Когда её из города назад в Ключи отвозил. Говорю, Людмила Фёдоровна, давайте крыльцо сделаю, за два выходных. Она мне что сказала, помнишь?
Света помнила. Она сидела тогда на заднем сиденье.
«Не трогай. Толино крыльцо. Что надо, я сама».
— Она бы не дала, — сказал Сергей. — Ни крышу, ни печь. Печь ломать, это неделю в доме жить нельзя. А она из дома в августе не уедет. А если бы и дала, то вставала бы в пять и кормила бригаду три раза в день. С ногой. И извинялась бы, что пироги не такие.
— А мне почему не сказал?
— А ты бы ей сказала в первый же вечер. В восемь часов. Ты ей всё в восемь часов говоришь.
Света хотела возразить и не смогла. Это была правда.
Остальное Сергей рассказывал уже на ходу, когда показывал ей, что сделано и что осталось.
Бригаду он собирал с весны. Павел Рыжов, тот рыжий, что стоял у пилы, плотник, работает с Сергеем девятый год. Тимур, сантехник, двадцать шесть лет, за эти три недели выкопал руками восемьдесят метров траншеи, потому что экскаватор в огород не заедет без того, чтобы не снести яблони. И Николай Иванович Гуляев, шестьдесят три года, печник из соседнего Бородина, которого Сергей нашёл по той самой строчке в тетради.
— Кольке Гуляеву сказать, — повторил Николай Иванович, когда вернулся «с папиросами». — Сказали вот. Через четыре года.
Выяснилось, что с Анатолием Степановичем они знакомы были с молодости. В девяносто восьмом году, в феврале, Гуляев на своём «Москвиче» улетел в кювет на трассе в метель, и грейдерист Зуев вытащил его тросом в два часа ночи и довёз до дома. Про это Николай Иванович помнил во всех подробностях, вплоть до того, что Толя угощал его чаем из термоса с лимоном.
— Денег я с него не взял бы, — сказал Николай Иванович. — И с его хозяйки не возьму. Твой вон совал, я его послал.
— Послал, — подтвердил Сергей.
Работали после смены. Бригада отрабатывала день на городском объекте, в пять садилась в «Газель», в шесть была в Ключах и стучала до темноты. По выходным с утра до ночи. Галина Семёновна кормила их ужином и поклялась Сергею, что Люде не скажет ни слова. Держалась она из последних сил и поэтому бросала трубку, едва услышав подругин голос.
Крышу сделали за первые шесть дней. Старый шифер сняли, стропила над большой комнатой частью заменили, потому что два бруса сгнили насквозь, положили новую обрешётку и железо, как было написано в тетради. Печь Николай Иванович начал разбирать на второй же день, пока над головой меняли крышу, разобрал до фундамента и сложил заново за пять дней, из хорошего кирпича, с новой разделкой. Потом неделю её сушили: сначала открытой дверцей и вьюшкой, потом лучиной, потом парой поленьев. Воду Тимур вёл с позапрошлой пятницы. Отцовская труба пошла в дело вся, до последнего метра, и её ещё не хватило, пришлось докупать.
Четыреста тысяч минус шестьдесят одна. Триста тридцать девять тысяч ушли на железо, лиственницу, кирпич, плиту, насос, утеплитель, трубы и краску. Света пересчитала в уме и больше про деньги не спросила.
Про краску Сергей рассказал отдельно. Он соскоблил с наличника чешуйку старой краски, завернул в бумажку и отвёз в строительный магазин на колеровку. Продавщица подбирала цвет двадцать минут, ругалась и в конце концов попала.
— Поэтому и спрашивал, голубые или бирюзовые, — сказал Сергей. — Мне-то они серые.
А крыльцо только начали. Старое разобрали вчера, и все его доски, кроме одной, сегодня шли в костёр.
Эту одну Света увидела, когда Паша Рыжов вынес её из сарая. Это был столбик, на котором держался козырёк над старым крыльцом. Серый от времени, с трещиной вдоль, и весь в зарубках. Зарубки шли снизу вверх, неровной лесенкой, вырезанные ножом, и возле каждой стояла буква.
«И» на высоте колена. «С» чуть ниже. Потом снова «И», «С», «И», «С», и так до уровня груди.
Анатолий Степанович каждый год перед первым сентября ставил дочерей к этому столбику и отмечал рост.
— Нижнюю часть спилим, она гнилая, — сказал Паша Рыжов. — А верх ошкурим, пропитаем, и пойдёт стойкой в перила. Сверху, где рука ложится. Викторыч так сказал.
Света провела пальцем по самой нижней «С». Она была ей теперь где-то до середины голени.
Домой в тот вечер Света не поехала. Позвонила на работу главбуху и выпросила за свой счёт до конца недели. Позвонила Егору, велела утром приехать первым автобусом и захватить ей зубную щётку, сменную одежду и резиновые сапоги. Спала она на материнской кровати в маленькой комнате, а Сергей на раскладушке в сенях, потому что в большой пахло печной глиной. Ночью Света проснулась и долго слушала тишину. Дождя не было, и в углу ничего не капало. Но она всё равно слушала.
Потом она вспомнила, как Сергей впервые приехал в Ключи. Семнадцать лет назад, в сентябре, знакомиться. Приехал в костюме и в белой рубашке, с тортом и с букетом для будущей тёщи, а отец, не сказав ему и двух слов, выдал ему старую телогрейку и поставил колоть дрова. Сергей колол три часа. Молча, ровно, складывал поленницу у сарая так аккуратно, что отец потом ходил вокруг неё и трогал. За ужином Анатолий Степанович налил ему стопку, посмотрел на мать и сказал ту самую фразу: «Этот зря не скажет». Мать тогда поджала губы. Ей больше нравился Светин одноклассник, у того было высшее образование и хорошо подвешенный язык.
Поленница, сложенная тогда Сергеем, простояла у сарая четыре зимы, пока её не сожгли. А Света, лёжа на материнской кровати, вдруг поняла, что за семнадцать лет ни разу не слышала, чтобы муж рассказывал кому-нибудь, что он сделал. Он просто делал, а потом молчал.
Ровно в восемь, как всегда, позвонила мать.
— Ты чего голос такой? — спросила Людмила Фёдоровна.
— Простыла, мам.
— В августе простыла. Горло полощи содой. Ты где?
— Дома, — соврала Света и посмотрела на новый кран над раковиной.
— А у меня сегодня грязи были последние. На колени. Врач говорит, хрящ ещё поживёт. Валентина Петровна вчера на танцы ходила, представляешь? В шестьдесят девять лет.
— А ты?
— А мне на танцы нечего. У меня там яблоки сыплются.
Света зажала рот ладонью, чтобы не засмеяться и не заплакать одновременно.
В воскресенье утром приехал Егор, с рюкзаком и в наушниках, и через час уже таскал доски, а к обеду Паша доверил ему шуруповёрт. Сергей учил сына размечать ступени: ширина проступи тридцать сантиметров, высота подъёма семнадцать, «чтоб бабушке шаг был как по ровному». Света взяла отцовскую кисть, отмочила её в растворителе, и они с Сергеем вдвоём докрасили наличники. Новая краска легла на старую так, что шва не было видно.
Крыльцо собрали за два дня. Четыре широких ступени из лиственницы, розоватой на срезе и медовой на солнце. Перила с обеих сторон, крепкие, в руку толщиной. Над крыльцом навес, чтобы зимой ступени не заносило. А справа, наверху, там, где рука ложится на перила, когда поднимаешься к двери, стоял отцовский столбик. Ошкуренный, светлый, пропитанный маслом, и зарубки на нём, «И» и «С», теперь были отлично видны.
Когда Паша вкрутил последний саморез, Николай Иванович встал с лавки, поднялся по новым ступеням вверх, спустился вниз, поднялся снова и сказал:
— Не скрипит. Толя бы одобрил.
В среду, девятнадцатого, сразу после работы, в Ключи приехала Ирина.
Она приехала с Геннадием, на их синей «Ниве», и по тому, как резко «Нива» затормозила у калитки, Света поняла, что сестра приехала воевать. Ирина вышла из машины, увидела новую крышу, новое крыльцо, леса, Сергея на лесах и Свету с кистью.
И ничего не сказала.
Она постояла у калитки минуты три. Потом открыла заднюю дверцу «Нивы», достала оттуда большой пакет, в котором, как выяснилось, лежали пирожки с капустой, собранные в дорогу на всякий случай, и понесла пакет к лавке у сарая.
— Ешьте, — сказала Ирина бригаде. — С капустой. Горячие ещё.
— Спасибо, хозяйка, — сказал Тимур, вылезая из траншеи.
— Я не хозяйка, — сказала Ирина. — Я дочь.
Она подошла к Сергею, когда тот спустился с лесов. Света видела со стороны, как сестра что-то говорит, глядя в землю, и как Сергей отвечает коротко и машет рукой.
— Что она сказала? — спросила Света вечером.
— Сказала, что не знала.
— А ты?
— Сказал, что никто не знал. На то и сделано.
До темноты Ирина мыла окна. Все шесть, изнутри и снаружи, газетой с уксусом, как их когда-то учила мать. А Геннадий вместе с Тимуром закопал траншею и разровнял землю граблями. Укроп на этом месте уже не спасти, но грядку Света решила вскопать заново в сентябре.
В четверг, двадцатого, разобрали леса. Доски сложили в сарай, шифер увезли на «Газели» на свалку.
Ирина в четверг взяла отгул и приехала снова, с утра, с ведром извести и двумя мочалками. Бурое пятно на потолке в большой комнате белили вдвоём с сестрой, стоя на столе, по очереди, как в детстве белили с матерью перед Пасхой. Известь капала на газеты, расстеленные на полу, руки щипало.
— Свет, — сказала Ирина, не опуская мочалку. — Ты только маме не говори, что я про дом думала.
— Не скажу.
— Я ведь не из-за денег. — Ирина макнула мочалку в ведро и долго её отжимала. — Я думала, продадут дом, и мама к тебе переедет. К тебе, а не ко мне. Как в январе. Она тебе в восемь часов звонит, а мне по праздникам.
Света слезла со стола, обняла сестру за спину, за мокрую от пота кофту, и простояла так, пока известь на мочалке у Ирины не начала подсыхать.
— Она тебе звонит по праздникам, потому что ты ей в остальные дни сама звонишь, — сказала Света. — Раньше восьми.
Ирина фыркнула и отвернулась к потолку. К обеду пятна не стало. Николай Иванович в последний раз протопил печь и долго сидел перед открытой дверцей, слушая, как гудит тяга.
В пятницу бригада уехала.
Перед отъездом сидели на новом крыльце, все шестеро, и пили квас из трёхлитровой банки, которую Галина Семёновна вынесла из погреба. Паша Рыжов пересчитал, сколько банок кваса бригада выпила за три недели, и сказал, что Викторыч теперь должен им тридцать литров. Тимур сказал, что если зимой труба перемёрзнет, он приедет сам, бесплатно, «только чтобы убедиться, что такого не бывает». Николай Иванович докурил и сказал, что печи этой лет сорок износу не будет.
— Мне столько не прожить, а бабке твоей хватит, — сказал он Сергею и пожал ему руку.
В субботу, двадцать второго, Сергей поехал за тёщей в «Сосновый бор» один.
Людмила Фёдоровна вышла из корпуса номер два с той же сумкой, в новой кофте, которую купила в санаторном киоске. Посмотрела на зятя и снова села назад.
Первый час ехали молча. Потом тёща сказала:
— Ноги, Серёжа, и правда лучше. По лестнице на третий этаж без остановки поднималась. Врач хороший.
— Хорошо, — сказал Сергей.
— Это я не к тому, что спасибо. Это я к тому, что врач хороший.
— Понял, — сказал Сергей.
Больше до самого поворота на Ключи они не разговаривали.
Хотя нет. Один раз, уже за райцентром, Людмила Фёдоровна всё-таки заговорила снова. Смотрела она при этом в окно, а не на зятя.
— Я ведь, Серёжа, всё понимаю, — сказала тёща. — Я старая, дом старый. Вы с Ириной думаете, как лучше. Только ты мне скажи честно, как мужик. Покупатель уже есть?
Сергей посмотрел на неё в зеркало заднего вида.
— Покупателя нет, Людмила Фёдоровна.
— Ну, значит, будет. — Тёща поправила на коленях сумку. — Я к Свете на раскладушку не поеду, так и знай. Я в Ключах помру, рядом с Толей.
— Помирать вам рано, — сказал Сергей. — У вас в августе яблоки.
Людмила Фёдоровна хотела что-то ответить, но только поджала губы, как семнадцать лет назад за тем ужином. Людмила Фёдоровна смотрела в окно, считала знакомые остановки и мысленно, как Сергей потом понял по её лицу, уже собирала яблоки с земли и выбрасывала гнилые огурцы.
За водонапорной башней Сергей свернул на Садовую.
Людмила Фёдоровна подалась вперёд, между сиденьями. Проводила глазами дом Сомовых, зелёный Галин забор.
— Серёжа, — сказала она неуверенно. — Ты куда? Ты проехал.
— Не проехал.
— Проехал. Это не наш. Здесь кто-то новый живёт, что ли?
Сергей остановил машину у калитки дома номер одиннадцать и заглушил мотор.
Людмила Фёдоровна смотрела на дом. На зелёную крышу, на которой не было ни одной рыжей заплаты мха. На белые водостоки. На крыльцо с навесом и перилами, светлое, медовое, на четыре ступени. На чистые окна, в которых отражалась речка.
И на голубые наличники.
— Толины наличники, — сказала она почти шёпотом.
Из дома вышла Света. Потом Егор. Потом Ирина с Геннадием. Потом из-за своего забора, как будто просто мимо шла, выглянула Галина Семёновна и сразу заплакала в фартук.
Людмила Фёдоровна вышла из машины сама, опираясь на дверцу. Подошла к калитке, открыла её и остановилась у нижней ступени.
— Держитесь за перила, мама, — сказал Сергей. Он впервые за шестнадцать лет назвал её мамой и сам, кажется, этого не заметил.
Людмила Фёдоровна взялась за перила. Поднялась на одну ступеньку, на вторую. На третьей её ладонь, скользя по перилам вверх, легла на светлый столбик и остановилась. Под пальцами были зарубки.
Она долго стояла так, не глядя, только пальцами. Потом сказала:
— «С» в девяносто четвёртом он криво поставил. Света вертелась.
И пошла дальше.
В большой комнате она первым делом посмотрела в угол у серванта. Ведро стояло вверх дном. Людмила Фёдоровна подняла голову к потолку, на побелённое, чистое место, где три весны было пятно, и простояла так, пока Света не взяла её под руку.
Потом она потрогала печь. Печь была тёплая, её с утра протопила Ирина, «чтоб с дороги в тёплый дом».
А на кухне Сергей молча показал на кран.
Людмила Фёдоровна посмотрела на кран, потом на рукомойник, висевший рядом на гвоздике, и открыла холодную воду. Вода побежала сразу, прозрачная, без чихания, Тимур всё отладил. Тёща подставила под струю руку и держала её, пока пальцы не покраснели от холода.
— Из колодца? — спросила она.
— Из колодца. Труба на метр восемьдесят, зимой не перемёрзнет.
— Толя трубу эту пять лет назад купил. В сарае под шифером лежала.
— Вся пошла, — сказал Сергей. — Ещё докупать пришлось.
Людмила Фёдоровна закрыла кран и повернулась к зятю.
— Кто? — спросила она.
— Николай Иванович Гуляев печь. Паша Рыжов крыльцо. Тимур воду.
— А ты?
— Крышу, — сказал Сергей. — И так, по мелочи.
Тогда он достал из кармана куртки тетрадь в зелёной обложке и отдал ей, открыв на последней исписанной странице.
Людмила Фёдоровна надела очки. Прочитала один раз, шевеля губами. Потом второй. На строчке «Воду в дом. Люде к шестидесяти пяти» она села на табуретку, на которой чистила картошку, и положила тетрадь на колени.
Никто в кухне ничего не говорил. Было слышно, как в большой комнате гудит в печи тяга и как за окном Галина Семёновна громко высмаркивается.
— Он мне ничего не говорил, — сказала наконец Людмила Фёдоровна. — Ни про трубу, ни про тетрадку. Я думала, он трубу для полива взял.
— Сюрприз хотел, — сказал Сергей.
— Сюрприз, — повторила тёща. — Два сюрпризника.
Потом она вышла на крыльцо, спустилась по ступенькам, держась за перила, и пошла к забору, за которым Галина Семёновна всё ещё стояла со своим фартуком.
— Предательница, — сказала Людмила Фёдоровна через забор.
— Люда, я ж клялась, — всхлипнула Галина Семёновна. — Ты знаешь, как я три недели жила? Ты мне звонишь, а у меня тут пила визжит, я в погреб прячусь с телефоном!
— В погреб, — повторила Людмила Фёдоровна, и тут её впервые за день прорвало. Она засмеялась, потом заплакала, потом снова засмеялась, и две старухи долго стояли, обнявшись через штакетник, пока Егор не принёс им табуретку.
Вернувшись в дом, Людмила Фёдоровна не сразу нашла себе места.
Она подошла к серванту в большой комнате, выдвинула верхний ящик и достала оттуда плоский плотницкий карандаш, Толин, заточенный ножом. Вернулась на кухню, положила тетрадь на клеёнку и против каждой из четырёх строчек поставила галочку. Медленно, по одной. Карандаш был старый, грифель крошился, и последнюю галочку ей пришлось обвести дважды.
Потом, подумав, ниже Толиных строчек своим круглым почтовым почерком она дописала пятую:
«Серёже пироги с капустой. По воскресеньям».
И в первое же воскресенье после этого, двадцать третьего августа, в Ключах на новом крыльце пекли пироги с капустой на всех, кто строил. Людмила Фёдоровна выносила противни сама, по четырём ступеням, держась за перила, и ни разу не остановилась.
А ведро она так и оставила в углу у серванта, вверх дном. Света спросила, почему не уберёт в сарай.
— Пусть стоит, — сказала Людмила Фёдоровна. — Пусть помнит, как было.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
