Сберкнижку Виктор нашёл случайно. Полез в комод за своим полисом, дёрнул ящик посильнее, и на пол выпала книжечка в синей обложке, завёрнутая в целлофановый пакет.
Он поднял. Открыл. Сберкнижка на имя жены, Людмилы.
Виктор и не знал, что у Люды есть отдельная книжка. Семейные деньги лежали на общей карте, всё на виду, тридцать один год вместе.
Он полистал и сел на кровать.
Пятое число, выдано триста. Следующий месяц, пятое число, выдано триста. Страница за страницей, год за годом. Самой книжке было лет двадцать, а в первой строчке значилось: остаток перенесён. Выходит, была и предыдущая.
Триста рублей. Не тысяча, не пятьдесят. Ровно триста, будто по квитанции.
Он прикинул: двадцать лет по триста в месяц. Семьдесят с лишним тысяч. Не та сумма, ради которой заводят тайники. Но зачем тогда прятать?
Вечером Виктор смотрел, как жена режет хлеб, и молчал. Спросить прямо не получалось: выходило, что он рылся в её вещах.
Ночами придумывалось худшее. Долг, о котором она молчит двадцать лет. Кто-то тянет из неё деньги. Или помогает она кому-то, о ком мужу знать нельзя.
Четвёртого числа он не спал до трёх.
А пятого отпросился с работы пораньше и встал напротив служебного входа поликлиники, где Люда работала в регистратуре.
Она вышла в половине пятого. Зашла в сберкассу, пробыла минут десять. Потом двинулась не к дому, а в другую сторону: через парк, мимо хлебного, дворами.
Виктор шёл метрах в пятидесяти и чувствовал себя последним человеком.
Люда свернула к старому двухэтажному зданию с высокими окнами. Из окон, из всех сразу, неслись гаммы, труба и чей-то тонкий хор. Музыкальная школа.
Жена потянула тяжёлую дверь и скрылась внутри.
Виктор простоял под окнами минут двадцать. Потом не выдержал и зашёл следом.
Люда стояла в конце коридора, у окошка с табличкой «Бухгалтерия».
— Людмила Николаевна, за Ковалёву приняла, держите квиточек, — говорила ей женщина в очках, отсчитывая сдачу.
Люда обернулась и увидела мужа. Квиточек она держала двумя руками, как школьница дневник.
Рассказывать пришлось всё и сразу, на подоконнике у бухгалтерии, пока за стенкой кто-то в двадцатый раз начинал один и тот же этюд.
В детстве Люду водили на прослушивание. Преподавательница сказала матери: слух есть, берите инструмент, будем учить. А мать вечером посчитала на бумажке, во что встанут уроки и пианино, и больше они туда не пришли. Люда запомнила на всю жизнь: коридор, портреты композиторов и как она ревела в раздевалке, уткнувшись в чужие пальто.
Двадцать лет назад она услышала, как во дворе поёт Аня, дочка уборщицы из их подъезда. Чисто, высоко, самой себе. Люда постояла у окна и узнала в этой девочке себя.
Мать Ани тянула двоих одна. Оплата в музыкалке была льготная, смешная, те самые триста рублей в месяц, но в той семье и таких денег не водилось.
Люда пошла в бухгалтерию и заплатила. Попросила одно: девочке не говорить, кто платит. Пусть ходит и учится.
Аня отучилась семь лет, поступила в училище. На её место Люда взяла мальчика из барака за рынком. Потом ещё девочку, у которой отец пил. Пятого числа, двадцать лет подряд, по одной квитанции в месяц.
— Почему молчала? — только и спросил Виктор.
— А что говорить, Вить, — ответила Люда и пожала плечами. — Это не траты. Это долг. Его в детстве недодали, вот и отдаю понемногу.
Про Аню Виктор дослушал уже дома, за остывшим чаем.
Аня давно окончила училище и вернулась в эту же школу преподавать. Теперь они выбирают вдвоём: Аня называет, у кого из учеников дома туго, а Люда пятого числа несёт свои триста.
А в апреле Виктор вынул из почтового ящика конверт без марки. Внутри лежали два билета на отчётный концерт и записка: «Моей второй маме. И Виктору Петровичу. Первый ряд, места ваши».
Костюм Виктор погладил сам. Сидел потом в первом ряду и хлопал так, что ладони горели.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
