Воскресный ужин Валентина Петровна затеяла сама. Обзвонила каждого лично, велела прийти всем четверым, без внуков, без суеты. Сказала только: надо поговорить. От этого её «надо поговорить» у детей по спине пробежал знакомый с детства холодок.
Стол накрыли, как раньше. Селёдка под шубой, горячий рассыпчатый картофель, запотевший графин с морсом. Пахло духовкой и ещё чем-то неуловимо детским, из тех воскресений, когда отец был жив и все помещались за одним столом.
Собрались вчетвером. Ирина, старшая, пришла первой и сразу принялась помогать на кухне. Следом подтянулись средняя, Ольга, и оба брата — Павел и младший, Сергей. Расселись по местам, будто им снова по десять лет.
Валентина Петровна дождалась чая. Отставила чашку, сложила руки на скатерти и обвела всех тем спокойным взглядом, от которого разговоры стихают сами.
— Я не молодею, — сказала она. — И хочу, чтобы вы всё узнали от меня, а не от нотариуса. Пока я в здравом уме, решаю сама.
За столом стало очень тихо. Только часы на стене отсчитывали секунды.
— Квартиру я оставляю Ирине, — проговорила мать ровно. — И то, что у меня отложено, тоже ей.
Сергей поднял голову. Ольга замерла с ложкой в руке. Павел нахмурился, но промолчал.
— А нам? — тихо спросил Сергей.
— А вам по памяти. Бабушкино кольцо, отцовские часы, сервиз. Разберётесь.
— Почему? — Сергей произнёс это не зло, а как-то потерянно. — Почему ей всё, а нам сервиз?
— Потому что Ирина пожертвовала собой, когда у нас всё рухнуло, — ответила мать, и голос её дрогнул. — Вы были маленькие, а она бросила институт, вышла на работу и тянула эту семью, когда отец прогорел. Вы этого не помните. А я помню.
— Не помним? — Сергей отодвинул чашку. — Я всю жизнь только и слышу, как Ира ради нас страдала. Да, она приезжала. Да, сидела с вами по вечерам, возила тебя по врачам. Это хорошо, спасибо ей. Но, мам, посидеть с родными по вечерам — это не подвиг! За это не отписывают квартиру.
— Серёжа, — одёрнула его Ольга.
— Что «Серёжа»? Я один это скажу вслух, а вы будете тихо кивать, как всегда.
Валентина Петровна поджала губы.
— Она заслужила, — отрезала мать. — И точка.
И вот тут Ирина, до сих пор не проронившая ни слова, отложила салфетку и медленно поднялась из-за стола.
— Не заслужила, — сказала она негромко. — Мам, хватит. Скажи им правду. Или скажу я.
Валентина Петровна вскинула на неё глаза — испуганно, будто её застали врасплох.
— Ир, не надо…
— Надо. — Ирина обвела взглядом братьев и сестру. — Всё эти годы мама с папой мне помогали. Деньгами. Каждый месяц. То на бензин, то на продукты, то «Ирочка, возьми, тебе тяжелее всех». Молча, чтобы вы не знали. Я отказывалась, они всё равно совали. И так — годами.
Ложка звякнула о блюдце. Сергей смотрел на сестру, не понимая.
— Так что никакой жертвы давно нет, — продолжала Ирина. — За неё всё уплачено, и не раз. А квартира сверху — это уже не благодарность. Это просто… — она запнулась. — Это просто потому, что я всегда была любимой. Всю жизнь. Вы это чувствовали, только вслух никто не говорил.
Стало так тихо, что слышно было, как на кухне капает кран.
Сергей медленно откинулся на спинку стула. Он-то весь вечер готовился быть тем, кого обделили. А выходило, что обделили как раз его. И Ольгу. И Павла. Только узнали они об этом на двадцать лет позже.
— Мам, это правда? — спросил он тихо.
Валентина Петровна не ответила. Она смотрела в скатерть, и по её лицу было видно всё, что нужно.
— Квартиру я не возьму, — сказала Ирина. — Делите на четверых. А эту нашу вечную «жертву» давайте наконец закроем. Надоело быть должницей за чужую доброту.
Она села. Руки у неё заметно дрожали.
А за столом остались сидеть четверо взрослых людей, которые только что заново узнали собственную семью. И каждый думал об одном: сколько же ещё воскресений они провели вот так, за одним столом, не догадываясь, что происходит на самом деле.
Морс в графине совсем согрелся. Никто к нему так и не притронулся.
