Куртка на гвозде
Куртку Евграф Никандрович Пестерев получил в девяносто первом году на подстанции, где тридцать два года проработал электромонтёром. Брезентовая, когда-то тёмно-синяя, а теперь выгоревшая до цвета пасмурного неба. Четыре кармана: два больших накладных внизу, с клапанами на пуговицах, один нагрудный и один внутренний, на молнии, которая заедала с девяносто восьмого года. На левом локте заплатка, пришитая женой. На правом заплатка, пришитая им самим, кривая, белыми нитками.
В городе куртку носить было нельзя. Феврония Карповна, жена, сказала об этом ещё в двухтысячном: «Ты в ней как с аварии». Поэтому куртка жила на даче. Весь сезон, с мая по конец октября, она висела на гвозде под навесом у дровяного сарая, и Евграф Никандрович надевал её, когда колол дрова, чинил забор, возился с насосом или просто выходил утром покурить, хотя курить бросил двенадцать лет назад, а привычка выходить осталась.
Дача стояла на краю товарищества, последней в ряду. За забором начинался смешанный лес: берёзы, ели, старые дубы, а по опушке густые кусты лещины, которые каждую осень гнулись от орехов. До станции было двадцать минут пешком, до города час на электричке.
Первый орех Евграф Никандрович нашёл в конце августа.
Он полез в правый нижний карман за рабочими перчатками и нащупал среди них что-то круглое и твёрдое. Вытащил. Лесной орех, ещё в зеленоватой обёртке, с бахромой на конце.
— Хм, — сказал Евграф Никандрович и посмотрел на кусты лещины за забором.
Наверное, решил он, сам сорвал, когда ходил за грибами, сунул в карман и забыл. С ним такое бывало. В прошлом году Феврония Карповна нашла в той же куртке три гайки, моток изоленты и половину сушки.
Он съел орех и забыл о нём.
Через неделю в правом кармане лежало уже четыре ореха. В левом два жёлудя, крупных, блестящих, с шапочками. Евграф Никандрович выложил всё на верстак под навесом и долго смотрел.
— Феня, — сказал он вечером за ужином. — Ты в мою куртку ничего не клала?
— Я в твою куртку, — ответила Феврония Карповна, — без перчаток не полезу. И тебе не советую.
Ещё через неделю куртка стала заметно тяжелее. Когда Евграф Никандрович снимал её с гвоздя, она оттягивала руку, как будто в карманах лежали камни. В правом нижнем кармане было двадцать с лишним орехов, в левом полтора десятка жёлудей, в нагрудном ещё горсть орехов вперемешку. А во внутреннем, на заевшей молнии, которую он никогда не расстёгивал до конца, обнаружилось что-то сморщенное, тёмное и лёгкое.
Сушёный гриб. Половинка подберёзовика, высохшая до ломкости, пахнущая лесом.
Евграф Никандрович посмотрел на гриб, на орехи, на жёлуди. Потом на гвоздь, на навес, на лес за забором. Мысль, которая пришла ему в голову, показалась слишком нелепой, и он отложил её.
Вместо этого он подумал на внука.
Велимир
Велимиру было одиннадцать. Он приезжал на дачу по выходным с отцом, сыном Пестеревых, и всё время, которое не тратил на велосипед и речку, тратил на то, чтобы что-нибудь придумать. Однажды он повесил на берёзу у калитки кормушку из пакета от сока и написал на ней «Столовая для птиц. Работает круглосуточно». В другой раз три недели собирал с деда плату за проход по своей тропинке к сараю: по одной конфете за проход.
В субботу Велимир приехал к обеду. Евграф Никандрович дождался, когда внук выйдет под навес за велосипедом, и показал ему карман куртки, полный орехов.
— Твоя работа? — спросил он.
Велимир сунул руку в карман, вытащил горсть орехов и уставился на них. Потом на деда. Глаза у него сделались круглые и очень хитрые.
— Дед, — сказал он медленно. — Это ты.
— Что я?
— Ты запасы делаешь. На зиму. От бабушки прячешь.
— Какие ещё запасы? — возмутился Евграф Никандрович.
— Орехи, — загибал пальцы Велимир. — Жёлуди. Гриб сушёный. Дед, ты что, как белка?
— Это не я.
— А кто?
Евграф Никандрович открыл рот, чтобы сказать про ту нелепую мысль, и закрыл. Если сказать вслух, что орехи в карман носит белка, Велимир будет смеяться до вечера и расскажет отцу, а отец Февронии Карповне, и до конца сезона Евграфа Никандровича будут звать на даче Дуплом.
— Разберёмся, — сказал он.
Велимир ушёл кататься, но то и дело заезжал под навес и проверял карманы. К вечеру он рассказал о дедовых запасах отцу, а за ужином Февронии Карповне.
— Евграф, — сказала Феврония Карповна, отложив вилку. — Ты, что ли, совсем на старости лет?
— Это не я, Феня.
— А кто? Велимир?
— Я не клал! — закричал Велимир. — Это дед! Он орехи на зиму собирает!
Сын хохотал так, что чуть не уронил тарелку. Феврония Карповна смотрела на мужа с той особой смесью тревоги и подозрения, с какой смотрят жёны после пятидесяти лет брака, когда муж начинает делать что-то необъяснимое.
— Значит так, — сказала она. — Эту куртку я в конце сезона забираю в город и стираю. С порошком. Два раза. А то в ней скоро мыши заведутся.
Евграф Никандрович промолчал. Он уже знал, что мыши тут ни при чём.
Шесть утра
В понедельник, когда сын с Велимиром уехали в город, Евграф Никандрович встал в половине шестого. Феврония Карповна спала. Он поставил чайник, налил кружку и сел у кухонного окна, из которого был виден навес, гвоздь и куртка.
Было ещё темно. Над лесом стоял туман, с крыши сарая капало. Куртка висела неподвижно, как висела всё лето, тяжёлая, обвисшая на правый бок.
Первый чай он допил в темноте. Второй, когда небо над елями посерело. На третьей кружке он начал думать, что Велимир, может быть, и прав, и пора, наверное, сходить к врачу.
В шесть сорок по верху забора пробежала рыжая молния.
Белка шла поверху, по штакетнику, как по мосту, легко перескакивая с одной доски на другую. У столба остановилась, села, подняла хвост. В зубах у неё был орех. Секунду она сидела совершенно неподвижно, потом спрыгнула на поленницу, с поленницы на верстак, а с верстака одним прыжком на куртку.
Евграф Никандрович поставил кружку и перестал дышать.
Белка спустилась по рукаву, цепляясь коготками за брезент, как по стволу. У правого нижнего кармана она остановилась, сунула голову под клапан и исчезла в кармане по самые плечи. Снаружи остался только хвост, пушистый, рыжий, с одной светлой прядью у самого кончика. Хвост подрагивал. Потом белка вынырнула, уже без ореха, обхлопала клапан передними лапками, словно утрамбовывала землю над тайником, и замерла, оглядываясь.
Уши у неё были с кисточками. Тёмными, длинными, торчащими вверх, как два маленьких пера. По бокам рыжая шерсть уже начинала сереть: белка переодевалась к зиме.
Через секунду она взлетела по рукаву на плечо куртки, с плеча на навес, с навеса на забор и пропала в лесу.
Евграф Никандрович сидел у окна, пока чай не остыл окончательно. Потом встал, вышел под навес и посмотрел на карман. Сверху, под клапаном, лежал свежий орех, ещё с зелёной бахромой.
— Ну здравствуй, — сказал он неизвестно кому.
Она вернулась через двенадцать минут. Потом ещё через восемь. За утро Евграф Никандрович насчитал девять ходок. Орехи шли в правый нижний карман, жёлуди в левый. Нагрудный она, похоже, держала для разного. А во внутренний, на заевшей молнии, лезла редко и только с чем-то лёгким и тёмным.
С грибами всё стало понятно на следующий день. На старой антоновке у дальнего угла участка, на тонких веточках, висели грибы. Подберёзовики, разрезанные пополам, маслята, один крошечный белый. Насаженные на сучки, как на прищепки, они сохли на ветру. Евграф Никандрович видел такое в лесу всю жизнь и никогда не задумывался, кто это делает.
Белка сушила грибы на яблоне, а сухие уносила в куртку. Во внутренний карман, на молнии. Туда, где не капало.
— Хозяйственная, — уважительно сказал Евграф Никандрович. — Не то что некоторые.
Свидетель
В субботу он разбудил Велимира в шесть.
— Дед, — простонал внук из-под одеяла. — Суббота же.
— Вставай. Покажу, кто запасы делает.
Они сели у кухонного окна вдвоём. Евграф Никандрович с чаем, Велимир с какао и в пледе поверх пижамы. Велимир зевал и всем видом показывал, что пришёл только из жалости к пожилому человеку.
В шесть тридцать пять по забору пробежала белка.
Велимир перестал зевать. Он смотрел, как белка спрыгивает на поленницу, на верстак, на куртку, как лезет по рукаву и ныряет в карман по самые плечи, оставив снаружи хвост со светлой прядью. Он смотрел, не моргая, и какао в кружке у него остывало так же, как неделю назад у деда чай.

Когда белка вынырнула из кармана и замерла, оглядываясь, Велимир увидел её морду: круглые чёрные глаза, усы, кисточки на ушах. Она смотрела прямо в окно. На них.
— Дед, — прошептал Велимир. — Она нас видит.
— Видит, — согласился Евграф Никандрович. — Неделю уже видит. Привыкла.
Белка обхлопала клапан лапками и ушла по навесу в лес.
— Прости, дед, — сказал Велимир. — Я думал, это ты.
— Я понял, — сказал Евграф Никандрович. — Бабушке скажешь сам.
В тот же день Велимир устроил инвентаризацию. Он вынул из куртки всё до последнего ореха, разложил на верстаке кучками и пересчитал, записывая в телефон. Сто семнадцать лесных орехов. Сорок три жёлудя. Восемь сушёных грибов. Две еловые шишки, обгрызенные с одного бока. И один грецкий орех, неизвестно откуда: грецкие в товариществе не росли ни у кого.
— Это она у кого-то стащила, — сказал Велимир с восхищением. — С чужого стола.
Потом он сложил всё обратно. Строго в те же карманы: орехи в правый, жёлуди в левый, грибы во внутренний, остальное в нагрудный. Дед смотрел и не вмешивался.
Белке Велимир дал имя. Завхоз. Потому что у кого ещё может быть столько добра и такой порядок.
Феврония Карповна, выслушав за обедом всю историю, долго молчала, а потом сказала:
— Так. Значит, белка. Ладно. Но в конце сезона я эту куртку всё равно стираю.
Последний день сезона
К концу октября лещина за забором облетела, дубы стояли бурые, а по утрам трава под навесом хрустела от инея. Куртка висела на гвозде так тяжело, что гвоздь накренился, и Евграф Никандрович дважды подбивал его молотком. Завхоз переоделась окончательно: спина серо-рыжая, бока серые, на ушах кисточки длиной в фалангу пальца. Ходок по утрам стало меньше, зато она приносила всё крупное, отборное, будто подметала по лесу последние запасы.
Закрывать дачу решили в последнюю субботу октября. Сын приехал на машине, чтобы забрать банки, кабачки и стариков. Велимир приехал с ним.
Сливали воду из насоса, заколачивали окно веранды, переносили в дом садовые стулья. Феврония Карповна руководила. Ближе к обеду, когда всё было почти готово, она вышла под навес с большим пакетом для стирки и сняла куртку с гвоздя.
Куртка оттянула ей обе руки.
— Батюшки, — сказала Феврония Карповна. — Она что, пуд весит?
В этот момент с поленницы раздалось цоканье. Резкое, сердитое, частое, как будто кто-то быстро-быстро стучал ногтем по стеклу.
На верхнем полене сидела Завхоз. Хвост торчком, уши с кисточками прижаты, светлая прядь на хвосте подрагивает. Она смотрела на Февронию Карповну и на куртку у неё в руках и ругалась так, как ругаются белки: всем телом, с подпрыгиванием, с топаньем задней лапкой.
Велимир замер с садовым стулом в руках. Евграф Никандрович вышел из сарая с ящиком инструментов и остановился.
Феврония Карповна стояла с курткой и смотрела на белку. Белка смотрела на неё.
— Ну, — сказала Феврония Карповна наконец, ни к кому особенно не обращаясь. — И что теперь делать с этой кладовой?
Совет на крыльце
Совещание устроили на крыльце. Сын, которому надо было успеть в город засветло, смотрел на часы и предлагал простое: высыпать всё из карманов в ящик, поставить ящик под навес, куртку забрать.
— Она ящик не найдёт, — сказал Евграф Никандрович. — Она карманы помнит.
— Пап, это белка. Она что, адрес записывает?
— Записывает, — неожиданно сказал Велимир. — Я читал. Белки запоминают, где прятали. И нюхом ищут, даже под снегом. Только половину всё равно забывают.
— Вот видишь, — сказал Евграф Никандрович. — Половину забывают. А тут ещё и куртку унести. Совсем запутается.
Феврония Карповна сидела на ступеньке с курткой на коленях. Она запустила руку в правый карман и пересыпала орехи сквозь пальцы. Орехи шуршали.
— Это твоя единственная тёплая рабочая куртка, Евграф, — сказала она. — Весной в чём будешь дрова колоть?
— В старом пальто.
— Ты в старом пальто как с аварии.
— А в этой как?
Феврония Карповна не ответила. Она смотрела на поленницу, где Завхоз, уже не цокая, сидела и ждала, чем кончится дело.
— Повесь обратно, — сказал Евграф Никандрович. — Пусть висит до весны. Я буду приезжать.
— Куда приезжать? Зимой? На электричке?
— Раз в неделю. По субботам. Проверять кладовую.
— Тебе семьдесят три года, Евграф.
— Ну и что, — сказал он. — Ей вон, может, вообще три.
Сын засмеялся. Велимир посмотрел на бабушку с надеждой.
Феврония Карповна встала, отряхнула колени, подошла к навесу и повесила куртку обратно на гвоздь. Застегнула клапаны на пуговицы, все, кроме правого нижнего. Подумала и застегнула верхнюю пуговицу у горла, чтобы куртку не сорвало ветром.
Потом, ни слова не говоря, ушла в дом.
Вернулась она через пять минут. В руках у неё была её собственная старая стёганая куртка, тёмно-зелёная, на ватине, в которой она двадцать лет полола грядки и которую весь последний сезон грозилась выбросить. Карманы у неё были большие, глубокие, на кнопках.
Феврония Карповна вбила рядом с первым гвоздём второй, своим молотком, тремя ударами, и повесила на него свою куртку. Отстегнула кнопки на карманах.
— Вон, — сказала она, кивнув в сторону соседского участка. — У Онисима за забором другая скачет. Тёмная такая. Я с августа смотрю, как она у него с крыши на ёлку прыгает. Ей тоже надо куда-то складывать. А то эта жадная, всё себе.
Все трое смотрели на неё молча.
— Чего уставились, — сказала Феврония Карповна. — Машину грузите. Темнеет.
Велимир потом говорил, что в тот момент Завхоз на поленнице перестала цокать и наклонила голову набок. Евграф Никандрович утверждал, что ничего такого не видел. Но в электричке, в которой он поехал в город отдельно, потому что в машину с банками и кабачками все не влезли, он всю дорогу улыбался и смотрел в окно.
Субботы
Евграф Никандрович ездил на дачу каждую субботу. Электричка в восемь двенадцать, двадцать минут пешком от станции по тропинке, которую протаптывал он один. В рюкзаке термос, бутерброды и пакет семечек, на всякий случай.
В первую же субботу ноября он увидел следы. На свежем снегу под навесом, на поленнице, на верстаке отпечатались маленькие парные лапки, передние рядом, задние чуть впереди, как бывает у белок. Следы вели от забора к куртке и от куртки к забору. Правый нижний карман был открыт, клапан отогнут. Внутри стало чуть просторнее.
Он постоял, посмотрел, ничего не тронул и пошёл в дом топить печку.
Так прошёл ноябрь. Каждую субботу Евграф Никандрович приезжал, смотрел на следы и прикидывал на руку, сколько куртка потеряла за неделю. Карманы худели. Медленно, по горсти в неделю, как запасы в хорошем хозяйстве. Стёганая куртка Февронии Карповны тоже начала тяжелеть: в её левом кармане он нашёл в середине ноября шесть жёлудей и еловую шишку. Тёмная белка от Онисима приняла приглашение.
В середине декабря ударил мороз. Две субботы подряд Евграф Никандрович приезжал и не находил под навесом ни одного свежего следа. Снег лежал ровный, нетронутый, только синица наследила на перилах крыльца.
Вторую субботу он ходил вокруг сарая дольше обычного. Потом пошёл к лесу, постоял под старыми елями и долго смотрел вверх. Высоко на ели, в развилке у ствола, темнел шар из веток и мха. Гнездо. Из гнезда никто не выглядывал.
— Мороз, Евграф, — сказала ему вечером Феврония Карповна, когда он рассказал. — Они в мороз сидят дома. Как ты.
Она оказалась права. В следующую субботу, когда морозы отпустили, под навесом опять были следы, частые, свежие, натоптанные так, будто белка наверстывала упущенное.
На январские каникулы приезжал Велимир. Они прожили на даче три дня, топили печь, ходили на лыжах, и каждое утро в шесть тридцать сидели у кухонного окна. Завхоз приходила. Серая, пушистая, с кисточками на ушах длиной почти в половину уха и с той же светлой прядью на хвосте. Она лезла в карман, вынимала орех, садилась тут же на верстак и грызла, придерживая орех передними лапками и роняя скорлупки на снег.
— Дед, — сказал Велимир. — Она теперь не прячет. Она теперь достаёт.
— Зима, — сказал Евграф Никандрович. — Для того и прятала.
Весна
В апреле, когда сошёл снег, Евграф Никандрович снял куртку с гвоздя и вывернул карманы на верстак.
В правом нижнем лежали скорлупки. Целая горсть пустых, аккуратно расколотых скорлупок и ни одного целого ореха. В левом два жёлудя, сморщенных, проросших прямо в кармане бледными корешками. Во внутреннем пусто. В нагрудном тоже пусто, если не считать грецкого ореха. Того самого, единственного. Белка его так и не тронула.
— Не по зубам, наверное, — сказал Евграф Никандрович и положил грецкий орех себе в карман пиджака.
Куртку Феврония Карповна всё-таки постирала. С порошком, два раза. Высушила на солнце и молча повесила обратно на гвоздь.
В мае Евграф Никандрович чинил забор с той стороны, где Завхоз каждое утро спрыгивала со штакетника на поленницу, и чуть не наступил на что-то зелёное у самого столба. Он присел.
Из земли торчал тонкий прутик высотой в ладонь, с тремя круглыми морщинистыми листочками, мягкими, с зазубринками по краю. Лещина. Орех, который кто-то закопал здесь осенью или обронил, прыгая с забора с полным ртом, перезимовал под снегом и пророс.
Евграф Никандрович воткнул вокруг прутика четыре колышка и обвязал бечёвкой, чтобы никто не наступил. Вечером позвал Февронию Карповну.
— Смотри, — сказал он. — Это она посадила.
— Или забыла, — сказала Феврония Карповна.
— Велимир говорит, это одно и то же, — сказал Евграф Никандрович. — Половину забывают, из этой половины потом лес.
Вторая осень
К сентябрю прутик у забора вытянулся в две ладони и выпустил пятый лист. Куртка висела на гвозде, выгоревшая, постиранная, с двумя заплатками на локтях. Рядом, на втором гвозде, висела стёганая куртка Февронии Карповны.
Завхоз пришла в первую неделю сентября. Евграф Никандрович узнал её сразу, по светлой пряди на хвосте. Она спрыгнула со штакетника на поленницу, с поленницы на верстак, с верстака на куртку, спустилась по рукаву и сунула в правый нижний карман первый орех нового сезона. Через три дня в стёганой куртке на втором гвозде появились первые жёлуди: тёмная белка от Онисима тоже помнила дорогу.
А на старой антоновке у дальнего угла снова сохли грибы, насаженные на сучки.
Закрывали дачу в начале ноября. Сливали воду, заколачивали окно веранды, переносили стулья. Феврония Карповна руководила. Про куртки не спросил никто.
Только Велимир, перед тем как сесть в машину, сбегал в дом и вернулся с чем-то синим в руках. Это была его школьная куртка, из которой он вырос ещё весной: рукава до локтей, молния сломана, на кармане пятно от фломастера.
Он вбил рядом с двумя гвоздями третий, дедовым молотком, с пятого удара, и повесил куртку на него. Отстегнул карманы.
— Это на вырост, — объяснил он. — Если у Завхоза будут дети.
Феврония Карповна посмотрела на три куртки под навесом, на мужа, на внука. Потом на поленницу, где сидела серая белка с кисточками на ушах и молча наблюдала за ними.
— Пестеревы, — сказала она. — Вся семья у меня такая. Всё по карманам.
И пошла к машине первой, чтобы никто не видел, как она улыбается.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.






