В три с половиной года у неё отнялись ноги, родную усадьбу продали за долги, учиться пришлось на занятые деньги, а главы первой книги она писала по ночам до четырёх утра 😯: Сельма Лагерлёф

Осенним утром по стокгольмской улице Мальмшильнадсгатан поднималась молодая женщина с пачкой книг под мышкой. Она немного прихрамывала. Ей было за двадцать, она недавно приехала из провинции учиться на учительницу и только что вышла с урока истории литературы. Говорили там, кажется, о Бельмане и Рунеберге, двух самых любимых поэтах, писавших по-шведски, и она шла и думала об их героях: весёлых гуляках одного и добродушных старых солдатах другого.

И вдруг ей пришла в голову простая мысль. Мир, в котором она выросла дома, в Вермланде, ничуть не беднее. Те же чудаки, те же гулянки, те же старые вояки, только свои, живые, из соседних усадеб.

Много лет спустя она описала этот миг сама, о себе в третьем лице: «И в ту самую минуту, когда она это увидела, земля закачалась у неё под ногами. Вся длинная Мальмшильнадсгатан, от Хамнгатсбаккен до самой пожарной части, поднималась к небу и опускалась снова, поднималась и опускалась». Ей пришлось постоять, пока улица не успокоилась. Прохожие шли мимо как ни в чём не бывало и ничего не заметили.

Сегодня на доме номер 23 по этой улице висит табличка с этими словами. Женщину с книгами звали Сельма Лагерлёф. До первой её книги оставалось почти десять лет, до Нобелевской премии почти тридцать. Чтобы понять, отчего у неё в тот день закачалась мостовая, надо вернуться туда, откуда она приехала.

Усадьба под высокими деревьями

Сельма Оттилия Ловиса Лагерлёф родилась 20 ноября 1858 года в Морбакке, небольшой усадьбе в шведской провинции Вермланд. Это был край длинных озёр, лесов и синих холмов, где помещичьи дома стояли на расстоянии конного переезда друг от друга.

Сама Морбакка была скромной: низкие постройки в тени высоких деревьев. Когда-то здесь жил священник, и, как потом писала Сельма, от этого в доме осталась любовь к книгам и тихий покой. Суеты с хозяйством и ругани со слугами тут не терпели. Главной обязанностью каждого, кто жил на этом дворе, было не унывать.

Отец, Эрик Густав Лагерлёф, был отставным лейтенантом Вермландского полка и хозяином усадьбы. Мать, Луиза, урождённая Вальрот, происходила из семьи богатого заводчика. Сельма появилась на свет пятой из шести детей. Род был книжный: её дед по отцу приходился двоюродным братом Эсайасу Тегнеру, одному из главных поэтов Швеции.

Отец любил веселье, гостей и песни. Он садился за фортепиано и пел детям Бельмана, а дважды за зиму устраивал домашние чтения: Тегнер, Рунеберг, Андерсен. Через много лет Сельма скажет, что именно тогда и влезла в свои первые долги.

Девочка, которую носили на руках

Сельма родилась с больным бедром. Головка кости плохо держалась в суставе, врачи позже назовут это врождённым вывихом. Но настоящая беда пришла летом 1862 года.

Ей было три с половиной. Девочка, которая только что бегала по двору наравне со всеми, однажды не смогла встать с постели. Ноги отнялись совсем. В книге воспоминаний «Морбакка» она рассказала, как лежала одна в комнате под крышей и не могла подняться, а ноги были будто чужие.

С тех пор её носили на руках. Чаще всего это делала служанка Бак-Кайса, вообще-то женщина строгая.

Взрослые перепробовали всё, что знали. Когда ей было четыре, Сельму повезли на морские купания в Стрёмстад, городок на западном побережье. Остановились у жены капитана. Хозяйка рассказала, что на мужнином корабле «Якоб» есть одна вещь, которую девочке непременно надо увидеть: чучело райской птицы.

В «Морбакке» Лагерлёф описала, как её принесли на корабль и как ей так хотелось увидеть эту птицу, что она сама, своими ногами, спустилась по лестнице в каюту. И только внизу заметила, что чудо случилось: она пришла сюда сама.

Правда, «Морбакка» написана через шестьдесят лет, а превращать собственную жизнь в сказку писательница умела как никто. Но главное подтверждается: паралич ушёл так же внезапно, как пришёл.

Хромота не ушла. Сельма хромала всю жизнь. Бегать и играть, как другие дети, она не могла, и девочкой, а потом подростком её возили в Стокгольм на лечебную гимнастику. Она росла тихой и серьёзной, серьёзнее братьев и сестёр. И всё, что ей не досталось от беготни, она добирала из книг и рассказов.

Бабушка на угловом диване

Рассказов в Морбакке хватало. Главной рассказчицей была бабушка по отцу, Лиза Майя. Она садилась в углу дивана и с утра до вечера рассказывала детям сказки, местные предания, истории про соседей и про давно умерших родственников. Каждую историю она заканчивала одними и теми же словами:

— И всё это так же верно, как то, что я вижу тебя, а ты видишь меня.

Для девочки, которая не могла бегать, этот диван был целым миром. Бабушки не стало, когда Сельме было лет пять. Позже она признавалась, что тогда пережила горе такое большое, что большего с ней потом не случалось. Ей казалось, будто захлопнулась дверь в целый мир, прекрасный заколдованный мир.

Но сказки в доме не кончились. Жила в Морбакке и незамужняя тётя Ловиса, сестра отца, которая потом много лет будет рядом с Сельмой. А в гости к Лагерлёфам приезжали старые небогатые офицеры на древних лошадях, в дребезжащих повозках. Гостили неделями. По вечерам, после стакана тодди, они вспоминали молодость. Как танцевали без чулок, чтобы нога в туфле казалась меньше. Как кто-то вёз чужую невесту к жениху и на обратном пути удирал от волков. Как на рождественском пиру рассерженный гость швырял в стену жареных рябчиков, потому что ему наплели, будто это вороны.

Сельма сидела рядом и слушала. Через двадцать с лишним лет все эти истории окажутся в её первой книге.

Индейцы, Библия и стихи на каждом клочке

Учили детей Лагерлёф дома, как было тогда принято в таких семьях: учителя приезжали прямо в Морбакку. Потом сыновей отправили учиться дальше, а дочери остались в усадьбе. Сельма учила английский и французский, а когда денег на гувернантку не стало, сама занималась с младшей сестрой Гердой. Вдвоём они сочиняли стихи и пьески для кукольного театра.

В семь лет ей попался в руки роман Майн Рида «Оцеола», про вождя индейцев. Она прочла его и решила раз и навсегда: когда вырастет, будет писать романы. Об этом она сама рассказала в заметках к своему пятидесятилетию.

В десять лет, в 1868 году, у неё был другой план. Отец тяжело заболел, и девочка решила прочесть всю Библию от корки до корки, надеясь, что тогда Бог его вылечит. Прочла. Отец прожил ещё семнадцать лет.

В двенадцать она написала длинную поэму о Морбакке. А дальше просто исписывала каждый листок, который попадал ей в руки: стихи и прозу, пьесы и романы. Героев брала из книг: султаны из «Тысячи и одной ночи», рыцари Вальтера Скотта, древние короли из саг Снорри Стурлусона. Потом она сама без жалости признавала, что ничего менее самостоятельного и менее зрелого никто никогда не писал. Но тогда ей так не казалось.

Ещё она ждала чуда. Что однажды в усадьбу заедет какой-нибудь важный и учёный незнакомец, случайно прочтёт её тетради и скажет, что это надо печатать. Дальше, думала она, всё сложится само.

Никакой незнакомец не приезжал.

Долги

Тем временем дела в Морбакке шли всё хуже. В 1870-е годы по шведской провинции ударил кризис, денег в усадьбе становилось меньше с каждым годом. Отец, который так умел веселить других, растерялся. По словам биографов, он начал пить, а хозяйство потихоньку уходило в долги. Сельма переживала его падение острее всех в семье.

Когда ей было двадцать два, на свадьбе у родственников её попросили прочесть стихи, которые она сочинила к торжеству. Среди гостей оказалась дочь пастора соседнего Сунне, историка Андерса Фрюкселя, сама писательница. Она расслышала в этих стихах талант и стала уговаривать Сельму послать их в столичные журналы. Из журналов ничего не вышло. Но новая знакомая на этом не остановилась и стала убеждать родных, что девушку надо учить.

Отец был против. Незачем, по его мнению, дочери уезжать из дома за учёбой. Денег тоже не было. В конце концов Сельма поехала против его воли, а деньги на учёбу взяла взаймы. Добыть заём помог брат Йохан.

Осенью 1881 года двадцатидвухлетняя хромая девушка из Вермланда уехала в Стокгольм. Год она готовилась к поступлению в частном лицее, а с осени 1882-го три года училась в Высшей учительской семинарии для женщин.

В этом самом Стокгольме, на Мальмшильнадсгатан, у неё однажды и закачалась под ногами улица.

Гёста Берлинг получает имя

В ту минуту Сельма решила, что напишет сагу о вермландских кавалерах, тех самых старых офицерах и гуляках из бабушкиных и отцовских историй. И никогда от этой мысли не отказывалась. «Но прошло много долгих лет, прежде чем решение было исполнено», — писала она позже.

Сначала не было времени: учёба, экзамены, будущая работа. А потом не получалось писать.

Однажды на каникулах она сидела с отцом за завтраком, и он стал вспоминать одного знакомого своей молодости. Тот был обаятельнее всех на свете. Пел, сочинял музыку, на ходу складывал стихи. Когда он играл на танцах, плясали не только молодые, но и старики. Когда держал речь, люди смеялись или плакали, как ему было угодно. Ему прощали любые глупости. А большого успеха он так и не добился: жил при вермландских заводах домашним учителем и под конец сдал экзамен на пастора.

После этого разговора Сельма впервые ясно увидела своего героя. А однажды у героя появилось и имя: Гёста Берлинг. Откуда оно взялось, она так никогда и не узнала. Казалось, он назвал себя сам.

В другой раз, на рождественских каникулах, семья ехала в гости на праздник. Дорога была дальняя, поднялась метель, лошадь еле шла шагом. Несколько часов Сельма сидела в санях посреди снежной круговерти и думала о своей саге. Когда приехали, первая глава была готова у неё в голове: рождественская ночь в кузнице.

Эту главу она переписывала годами. Сначала в стихах, потому что задумывала цикл баллад, как у Рунеберга. Потом в виде пьесы. Потом прозой, и вышло сорок рукописных страниц. В последней редакции от них осталось девять.

Учительница из Ландскруны

Летом 1885 года умер отец. В том же году Сельма окончила семинарию, и осенью двадцатишестилетняя учительница уехала на самый юг Швеции, в Ландскруну. Это был небольшой приморский город, а место ей досталось в школе для девочек.

В доме барона фон Дюбена, где её поселили сначала, ей было неуютно, и она перебралась к вдове Рённе на той же улице. А потом к ней переехала тётя Ловиса, та самая, из Морбакки.

Учительницей она оказалась хорошей. Работу любила, а девочки любили её. Когда в классе начинали новую страну, фрёкен Лагерлёф рассказывала о ней так, что заслушивались все. Так же она рассказывала о Христе и апостолах. О ней потом вспоминали, что на её уроках девочки забывали, что сидят в школе.

А по вечерам, когда хватало сил, она садилась за свою сагу. И ничего не выходило.

В декабре 1886 года случилась первая маленькая удача. Баронесса Софи Адлерспарре, писавшая под псевдонимом Эссельде и издававшая женский журнал «Дагни», напечатала четыре её сонета о театре. Она же, видя, что стихи у читателей успеха не имеют, посоветовала ей перейти на прозу.

Сельма послушалась. Вторая глава саги, про бал в усадьбе Борг и про волков, которые гонятся за санями Гёсты Берлинга, родилась как вещица на случай: её собирались прочесть на небольшом дружеском вечере. Чтение отменили, и она отправила рассказ в «Дагни». Через какое-то время рукопись вернулась: для журнала не подходит. Сама Лагерлёф потом признавала, что не подходила она никуда.

Ей было под тридцать. Идея саги пришла к ней в двадцать два года, а написаны были две главы. Семинарию она закончила, несколько лет преподавала, но саги так и не было. «Куда же подевались годы?» — спрашивала она себя. Ей начинало казаться, что она тот самый раб из притчи, который зарыл свой талант в землю.

Беда была ещё и в том, что на дворе стояли восьмидесятые, время строгого реализма. Сельма писала о призраках, безумной любви, красавицах и лихих кавалерах, но изо всех сил старалась делать это спокойной, трезвой прозой. Как у больших мастеров, которыми восхищалась. Пару главок она однажды написала иначе: шутки ради, с восклицаниями, почти ритмической прозой. И почувствовала, что так пишется. Но отложила их. Целую книгу таким языком, думала она, писать нельзя.

Последний вечер в Морбакке

Решил всё не талант, а беда.

После смерти отца хозяйство в Морбакке взял на себя брат Йохан. Удержать его он не смог, разорился и уехал в Америку. В конце 1880-х усадьбу пришлось продать, а в 1889 году она окончательно ушла из семьи.

Сельма приехала из Ландскруны, чтобы в последний раз увидеть родной дом, пока туда не вошли чужие люди.

В «Сказке о сказке» она описала тот последний вечер. Накануне отъезда, в доме, куда она, может быть, больше никогда не вернётся, она смиренно решила писать книгу по-своему, как умеет. Пусть это будет не шедевр. Пусть над книгой будут смеяться. Но она её напишет. Напишет для себя, чтобы спасти то, что ещё можно спасти от родного дома: старые милые истории, беззаботное веселье прежних дней и красивые места с длинным озером и синими холмами.

Это была самая тяжёлая жертва, какую ей до тех пор приходилось приносить. Она отказывалась от мечты написать книгу, которую захотят читать люди.

Через пару недель Сельма вернулась в Ландскруну и села за стол. Она больше не боялась ни громких слов, ни восклицаний, ни вопросов, ни собственных детских фантазий. И перо пошло само. То, над чем раньше она билась месяцами и годами, теперь получалось за несколько часов. В первый же вечер она написала, как молодая графиня идёт по льду озера Лёвен, и главу про наводнение в Экебю. На следующий день сцену, где разбитый подагрой прапорщик Рутгер фон Эрнеклу пытается встать с постели, чтобы сплясать качучу.

Теперь она точно знала, что этим языком напишет книгу. И так же точно была уверена, что читать её никто не станет.

Не все главы шли так легко. Писать она могла только урывками, после уроков. За полгода набралось около дюжины глав. Выходило, что вся книга будет готова года через три-четыре.

Восемь дней до срока

Весной 1890 года стокгольмский журнал для женщин «Идун» объявил конкурс на повесть примерно в сто печатных страниц.

Уговаривать Сельму принять участие взялась сестра. Сама она не возражала, но верила в себя так мало, что решиться никак не могла. Решилась ровно за восемь дней до конца приёма рукописей. Из романа она выбрала пять глав, которые держались друг за друга достаточно крепко, чтобы сойти за повесть.

Готово было далеко не всё. Три главы были кое-как написаны, для двух существовали только наброски. А всё вместе ещё нужно было переписать набело.

К тому же она была не дома. Сельма гостила у сестры и зятя в Вермланде. А в гостях целыми днями за столом не просидишь.

Поэтому она писала по ночам. Всю ту неделю каждую ночь сидела до четырёх утра.

Наконец остались одни сутки. И двадцать ненаписанных страниц.

Ночь в доме злодея

Как назло, на этот последний день всю семью позвали в гости, с ночёвкой. Отказаться Сельма, разумеется, не могла.

Когда праздник наконец кончился, она села писать в чужом доме.

Временами ей становилось не по себе. Они гостили на том самом заводе, где в её саге жил злодей, жестокий заводчик Синтрам. А писать ей в ту ночь предстояло как раз о нём, о том, как он сидит в кресле-качалке и раскачивается.

Иногда она поднимала голову от бумаги и прислушивалась: не скрипят ли в тёмной гостиной полозья качалки.

Ничего не скрипело. Когда часы пробили шесть утра, все пять глав были готовы.

Ближе к полудню все возвращались домой на маленьком грузовом пароходике. Прямо на борту сестра упаковала рукопись, запечатала пакет сургучом и печатью, которые нарочно взяли из дома, надписала адрес и отправила. Было это в последние дни июля 1890 года.

Телеграмма из двух слов

В конце августа «Идун» напечатал короткую заметку: на конкурс пришло больше двадцати рукописей, но пара из них написана так сумбурно, что в расчёт их принимать нельзя.

Прочитав это, Сельма перестала ждать. Она не сомневалась, какая именно повесть оказалась такой сумбурной.

А в ноябре, в тот самый месяц, когда ей исполнялось тридцать два, однажды после обеда ей принесли странную телеграмму. В ней было всего два слова: «Ликующие поздравления». Подписались три её подруги по семинарии.

Проверить можно было только по газетам. Стокгольмские газеты доходили до Ландскруны только на следующий день к обеду, и эти сутки тянулись бесконечно. Когда газету наконец принесли, Сельма долго листала её и ничего не находила. Потом, в самой последней колонке, мелким шрифтом, нашлась крошечная заметка. Первую премию конкурса «Идун» получила Сельма Лагерлёф.

«Для кого-то другого это, может быть, значило бы не так уж много, — писала она потом. — Но для неё это означало, что она сможет посвятить себя тому призванию, о котором мечтала всю жизнь».

«Деньги я достану»

На Рождество она поехала в Стокгольм. Редактор «Идун» предложил напечатать роман целиком, как только он будет закончен.

Вот только когда его заканчивать? Уроки, тетради, школа.

В последний вечер перед возвращением в Ландскруну Сельма сидела у своей старой и верной подруги, баронессы Адлерспарре, и читала ей вслух несколько глав. Эссельде слушала так, как умела слушать только она. Потом долго молчала.

— Сколько же ещё времени уйдёт, пока всё будет готово? — спросила она наконец.

— Три или четыре года, — ответила Сельма.

На том и простились. Но на следующее утро, за два часа до поезда, от баронессы прибежал посыльный: перед отъездом непременно зайти.

Старая баронесса была в своём самом решительном настроении.

— Теперь ты возьмёшь отпуск на год и допишешь книгу, — сказала она. — Деньги я достану.

Через четверть часа Сельма уже шла к начальнице своей бывшей семинарии просить помощи с заменой: кто-то должен был вести её уроки в Ландскруне. В час дня она сидела в поезде. Но ехала теперь не в Ландскруну, а только до Сёрмланда, где жили её добрые друзья, инженер Отто Гумелиус с женой.

Супруги Гумелиус дали ей приют в своём загородном доме, покой и заботу почти на целый год, пока книга не была закончена. Впервые в жизни Сельма могла писать с утра до вечера. Это время она потом называла самым счастливым из всех, что знала до тех пор.

К концу лета 1891 года сага была дописана. Сама автор признавалась, что получилась она шальной, буйной и непослушной, а части её по-прежнему норовили разбежаться каждая в свою сторону. «Она так и не стала тем, чем должна была стать», — писала Лагерлёф. И объясняла это просто: автор была слишком счастлива, что наконец может её писать.

В 1891 году «Сага о Йёсте Берлинге» вышла отдельной книгой у издателя «Идун».

Холодный приём

Шведская критика встретила роман без восторга. Женские рецензенты хвалили его, зато влиятельный критик Карл Давид аф Вирсен и Карл Варбург отозвались о книге уничтожающе.

Спас книгу датчанин. Георг Брандес, влиятельнейший критик Копенгагена, прочёл роман в датском переводе и 16 января 1893 года напечатал о нём восторженную статью в копенгагенской газете «Политикен». После этого о незамужней учительнице из Ландскруны заговорили сначала в Дании, а потом и в Швеции. Через много лет, вспоминая всех, кому она обязана, Лагерлёф отдельно помянет «знаменитого датского критика, который несколькими словами завоевал мне друзей по всей Дании».

В 1895 году, благодаря поддержке королевской семьи и Шведской академии, она смогла наконец оставить школу. Десять лет в Ландскруне закончились. Ей было тридцать шесть, и с этого дня она жила только литературой.

Мальчик на гусе и дом с высокими деревьями

В 1902 году союз учителей попросил её написать для школьников книгу по географии Швеции. Так появилось «Чудесное путешествие Нильса с дикими гусями», то самое, которое советские дети знали по мультфильму «Заколдованный мальчик».

В 1907 году в Фалуне умерла тётя Ловиса. Тогда же Сельма узнала, что обветшавшую Морбакку снова продают. Школьное издание первого тома «Нильса» вышло тиражом в пятьдесят тысяч, и в том же 1907-м она выкупила родной дом.

Оставалась земля.

На Нобелевскую премию её выдвигали не раз, но против годами выступал постоянный секретарь Шведской академии Карл Давид аф Вирсен, тот самый критик, что разносил «Гёсту Берлинга». В 1909 году его наконец переголосовали. Сельма Лагерлёф стала первой женщиной и первым шведским писателем, получившими Нобелевскую премию по литературе.

«Я по уши в долгах, отец»

10 декабря 1909 года на банкете в стокгольмском «Гранд-отеле» пятидесятиоднолетняя писательница поднялась с бокалом. Речь она начала с поезда. По её словам, по дороге в столицу она думала, что раньше приезжала сюда всегда ради чего-то трудного: сдавать экзамены или искать издателя.

И она думала об отце. Его давно не было в живых, а никто на свете не обрадовался бы этой премии сильнее.

Тогда она представила, что едет к нему в рай. Отец сидит в кресле-качалке на веранде, читает «Сагу о Фритьофе» Тегнера, сдвигает очки на лоб и говорит, как всегда: «Здравствуй, дочка». А она, чтобы не выкладывать новость сразу, начинает издалека:

— Я пришла к тебе за советом, отец. Я по уши в долгах.

— Боюсь, тут я тебе не помощник, — отвечает отец. — Здесь, как в наших старых вермландских усадьбах, есть всё, кроме денег.

— Да я не деньги должна, отец.

И она перечисляет своих кредиторов. Отец, который пел детям Бельмана и читал с ними Тегнера и Андерсена: «Тогда-то я впервые и влезла в долги». Бродяги и весельчаки, бродившие по Вермланду в его молодость. Старики в серых избушках на опушке, рассказывавшие про водяных и троллей. Звери, птицы, деревья. Верная подруга Эссельде, которая открывала перед ней двери, когда никто ещё не решался в неё поверить.

А самый большой долг, последний, у неё перед Академией. Услышав про премию, отец утирает слёзы радости, ударяет кулаком по подлокотнику качалки и говорит, что ломать голову над такими задачами не станет: он слишком счастлив, что его дочери дали Нобелевскую премию.

Её мать, Луиза, дожила до этого дня и радовалась дома, в Вермланде.

8 января 1910 года на премиальные деньги Сельма выкупила землю. Морбакка снова стала её целиком. Там она прожила до конца, перестроила старый дом и умерла в нём 16 марта 1940 года, в восемьдесят один год.

Девочка, которую носили на руках. Чучело райской птицы в каюте «Якоба». Бабушкины истории, которые были «так же верны, как то, что я вижу тебя, а ты видишь меня». Заём на учёбу против воли отца. Десять лет уроков в Ландскруне. Улица, которая поднималась к небу и опускалась. Пять глав, дописанных к шести утра в доме, где жил её злодей. И телеграмма из двух слов.

Морбакку семья потеряла за долги. Вернула её дочь, которая всю жизнь считала себя в неоплатном долгу.