Весной 1867 года в парижском Салоне висел огромный холст, два метра в высоту и два с половиной в ширину. В каталоге он значился скромно: «Семейный портрет». Гостиная, женщина в чёрном платье, две девочки в белых передниках, хозяин дома в кресле, повёрнутый к зрителю почти спиной. Тишина, в которой чувствуется что-то недоговорённое.
Автору было тридцать два года. Начал он эту картину двадцатичетырёхлетним во Флоренции, а заканчивал в Париже, с перерывами, почти девять лет.
Рецензенты о ней не написали ни слова.
Звали автора Эдгар Дега. К тому времени у него за плечами было почти пятнадцать лет учёбы, сотни копий с чужих картин и несколько больших полотен, которые он так и не решился закончить. Кроме родни и десятка друзей, о нём никто не знал.
Через полвека этот самый «Семейный портрет» купят для музея за четыреста тысяч франков. Но до этого было ещё очень далеко, и начинать придётся с банка в Неаполе.
Банк в Неаполе и дом на улице Сен-Жорж
Дед будущего художника, Илер Дега, ещё в конце XVIII века перебрался из Франции в Неаполь. Там он женился на неаполитанке, открыл банк и купил загородную виллу в Каподимонте, на холме над городом. Дело было семейным. Один из сыновей, Огюст, уехал в Париж и возглавил там отделение отцовского банка.
Жена Огюста, Селестина Мюссон, родилась в 1815 году в Новом Орлеане. Её отец, Жермен Мюссон, француз родом с Гаити, обосновался в Луизиане в 1810 году и разбогател на торговле хлопком. Поженились молодые в 1832-м, и через два года, 19 июля 1834 года, в доме номер 8 на улице Сен-Жорж родился их первенец. Назвали его длинно, по-старинному: Илер-Жермен-Эдгар.
Фамилию в семье писали раздельно, De Gas. Так она выглядела почти дворянской, с частицей «де». Знатного рода за ней, как потом выяснили биографы, не стояло. Став взрослым, Эдгар начнёт подписываться проще, одним словом: Degas.
Детей у Огюста и Селестины было пятеро. После Эдгара родились Ахилл, Тереза, Маргарита и самый младший, Рене. Тереза появилась на свет в Неаполе: семья то и дело ездила к деду, и маленький Эдгар не раз проводил каникулы на той самой вилле в Каподимонте.
Детство было, что называется, золотым: обеспеченный дом в Париже, родня по обе стороны океана. Отец был человеком со вкусом: любил музыку, разбирался в живописи и дружил с крупными парижскими коллекционерами. Он водил сына в дома, где на стенах висели старые мастера, к Лаказу, Марсию, Вальпенсону. Последняя фамилия в этой истории ещё всплывёт.
Лицей и тринадцатый год
В 1845 году одиннадцатилетнего Эдгара отдали в пансион лицея Людовика Великого, одного из лучших в Париже. Там он провёл восемь лет. И там же нашёл друзей, которые остались с ним на всю жизнь.
Одного звали Анри Руар. Он станет инженером, художником-любителем и большим коллекционером. Второго, Поля Вальпенсона, сына того самого коллекционера, Эдгар будет навещать в нормандском поместье и рисовать там лошадей. Третий, Людовик Галеви, со временем напишет вместе с Анри Мельяком либретто «Кармен». Но всё это будет потом. А пока трое лицеистов сидели за одними партами и учили латынь.
В 1847 году умерла мать.
Селестине было тридцать два. Эдгару только что исполнилось тринадцать. Для подростка это стало тяжёлым ударом.
Дальше мальчика растили отец и несколько неженатых дядюшек. Без матери дом стал тише. Но отец по-прежнему любил музыку и людей искусства, и сын рос среди разговоров о картинах, концертах и коллекциях.
Рисовать Эдгар начал рано и рисовал много. К концу лицея он уже занял одну из комнат в отцовском доме под мастерскую.
27 марта 1853 года восемнадцатилетний Эдгар сдал экзамены на степень бакалавра словесности. Школа кончилась. Предстояло решать, кем быть.
Пропуск в Лувр
Сам он решил быстро. Уже 7 апреля 1853 года, через одиннадцать дней после экзаменов, Эдгар получил разрешение копировать картины в Лувре. Ещё через два дня ему открыли Кабинет эстампов Национальной библиотеки.
Он пропадал там целыми днями. В Лувре копировал Пуссена и Гольбейна. В Кабинете эстампов перерисовывал гравюры Дюрера, Мантеньи, Веронезе, Гойи, Рембрандта. Рука набивалась на чужих линиях, глаз учился видеть, как устроен каждый лист.
У отца на сына были другие планы. Наследнику банкира полагалась солидная профессия, и Огюст хотел видеть его юристом. Спорить Эдгар не стал. 12 ноября 1853 года он записался на юридический факультет Парижского университета.
Учился он, мягко говоря, без рвения. Лекции по праву занимали его куда меньше, чем лувровские залы. Параллельно он ходил в мастерскую Феликса-Жозефа Барриаса, довольно известного тогда живописца, а потом перешёл к Луи Ламоту. Ламот был учеником Энгра и братьев Фландрен, и через него Эдгар усвоил главный завет этой школы: всё держится на рисунке, на точной и чистой линии.
В 1855 году он бросил право окончательно.
Французские биографы рассказывают, что без ссоры не обошлось. Отец был недоволен и брошенной учёбой, и самим выбором. Эдгар ушёл из дома и поселился в нетопленой мансарде в Латинском квартале. Много лет спустя, когда зрение стало его подводить, он говорил, что именно в той мансарде, зимой, «простудил глаза».
Ссора, судя по всему, продлилась недолго. Совсем скоро отец будет оплачивать сыну долгую поездку по Италии.
«Купальщица» Вальпенсона
Человека, которого Эдгар боготворил, звали Жан Огюст Доминик Энгр. Прославленный мэтр французской живописи, первый рисовальщик своего времени, живая легенда. Для молодых людей, выросших на линии и контуре, на свете не было имени выше.
Познакомиться с ним помог случай, и связан он был с семьёй школьного друга.
В коллекции Эдуара Вальпенсона, отца Поля, была картина Энгра 1808 года: обнажённая купальщица, сидящая спиной к зрителю, в белом тюрбане. По фамилии владельца её так и называли, «Купальщица Вальпенсона». В 1855 году Париж готовил Всемирную выставку, и на ней устраивали большую ретроспективу Энгра. Картину просили на выставку. Вальпенсон наотрез отказался её отдавать.
Переубедил коллекционера молодой Дега. Подробностей этого разговора история не сохранила, но Вальпенсон передумал. А потом взял юношу с собой к мэтру.
Это было в марте 1855 года. Энгру шёл семьдесят пятый год, Эдгару было двадцать. Он принёс показать свои рисунки. Старик посмотрел их и сказал фразу, которую Дега потом пересказывал до конца жизни, а со слов Дега её записал поэт Поль Валери:
— Делайте линии, молодой человек, много линий, по памяти или с натуры, и вы станете хорошим художником, — сказал Энгр.
В другом пересказе того же разговора совет звучит ещё жёстче: «Делайте линии! Никогда с натуры! И копируйте!» Версии расходятся в словах, но не в сути. И Дега последовал совету буквально.
К Энгру он потом приходил ещё дважды, последний раз в 1864 году. Когда старик умер, Дега ходил на его посмертную выставку. А много позже, когда у него самого появились деньги, Энгр стал одним из самых щедро представленных художников в его личной коллекции.
В апреле того же 1855 года Эдгара приняли в Школу изящных искусств. Но настоящей академией для него оставались музеи. Летом он проехался по югу Франции: Лион, Арль, Ним, Авиньон. А в июле 1856 года уехал в Италию, как оказалось, почти на три года.
Три года чужих картин
Первым делом он приехал в Неаполь, к деду. Старому Илеру Дега шёл девятый десяток. В 1857 году внук написал его портрет в Каподимонте. Сегодня эта небольшая картина висит в парижском музее Орсе.
В неаполитанском музее Эдгар сделал десятки копий. Осенью 1856 года он перебрался в Рим и прожил там до лета 1857-го. Рисовал в Сикстинской капелле, в галереях Дориа-Памфили и Капитолия, в садах виллы Боргезе. Потом снова Неаполь, снова Рим.
Копировал он Микеланджело, Рафаэля, Тициана. Но копировал по-своему. Ученики обычно переносили на холст алтарный образ целиком, а Дега часто выхватывал из него одну деталь: второстепенную фигуру где-то сбоку или чью-то голову, и писал её как отдельный портрет. Будто искал среди святых и апостолов живых людей.
Листы копились пачками, записные книжки заполнялись одна за другой. По подсчётам биографов, к 1860 году копий набралось около семисот.
В Италии он подружился с Гюставом Моро, художником на восемь лет старше. Моро тоже приехал сюда учиться у старых мастеров.
Летом 1858 года Эдгар через Перуджу и Ассизи отправился во Флоренцию. Его позвала погостить тётя Лаура, сестра отца, и в начале августа он уже был у неё.
Лаура была замужем за неаполитанским бароном Дженнаро Беллелли, семья жила тогда во Флоренции. У них подрастали две дочери, Джованна и Джулия. Племянник рисовал всех по очереди: тётю, девочек, барона. Сначала наброски карандашом, потом этюды маслом. Из этих листов постепенно складывалась большая картина, групповой портрет всей семьи. Тот самый, что через девять лет повиснет в Салоне.
Годы в Италии Дега потом называл самым необыкновенным временем своей жизни.
Весной 1859 года, через Пизу, Геную и Турин, он вернулся в Париж. Было ему двадцать четыре.
«Наш Рафаэль»
Первым делом Эдгар снял мастерскую на улице Лаваль, достаточно просторную, чтобы поставить там огромный холст с семьёй Беллелли. Рядом с ним встали другие холсты, тоже немаленькие.
Он собирался стать историческим живописцем. Это был самый почётный жанр: сцены из Библии, античной истории, мифов. Именно за такие картины в Салоне давали медали. В 1859–1861 годах Дега начал одно полотно за другим: «Александр и Буцефал», «Дочь Иеффая», «Семирамида строит Вавилон», «Спартанские девушки вызывают юношей на состязание».
Сюжеты были классические, а лица нет. Вместо идеальных античных профилей у его спартанцев были черты обычной парижской молодёжи, угловатых подростков, каких полно на любой улице. Академия так не писала.
Только вот закончить он ничего не мог. Переписывал, бросал, начинал заново. Среди знакомых ходила шутка: заставить Дега бросить работу над картиной можно лишь одним способом, отобрать её.
Родня наблюдала за этим с растущей тревогой. В начале 1860-х о нём писали в семье с горькой иронией:
«Наш Рафаэль всё работает, но ничего законченного так и не сделал. А годы идут».
Годы и правда шли. В 1861 году он три недели гостил у Вальпенсонов в нормандском поместье Мениль-Юбер, ездил на знаменитый конный завод Ара-дю-Пен и впервые всерьёз взялся рисовать лошадей. Тема прилипла надолго: скачки, жокеи, нервные породистые кони станут одним из его любимых сюжетов.
Тогда же, в начале 1860-х, в Лувре он познакомился с Эдуаром Мане. По известной истории, которую биографы считают отчасти легендой, оба копировали один и тот же портрет Веласкеса. Мане ввёл нового знакомого в компанию, собиравшуюся в кафе «Гербуа» на Монмартре. Там спорили о живописи Моне, Писсарро, Базиль, Фантен-Латур, писатель Эмиль Золя.
А «Спартанские девушки» так и остались в мастерской. В Салоне эту картину не показали ни разу. Друг художника вспоминал, что уже стариком Дега доставал её из потайных запасников, где прятал работы всей жизни, и ставил на мольберт на самом видном месте.
Салон, который не заметил
В 1865 году тридцатилетний Дега наконец дебютировал в Салоне. Жюри приняло его «Сцену войны в Средние века». Картина прошла почти незамеченной. Она же стала последней исторической композицией в его жизни.
С тех пор он выставлялся в Салоне каждый год, до 1870-го. Но больше не античность и не Библия. В 1866-м он показал скачки: «Сцену со скачек с препятствиями. Упавший жокей». В 1867-м тот самый «Семейный портрет», плод девяти лет работы. Рецензенты его не упомянули вовсе.
А в 1868-м в Салоне появилась картина, которая выглядела почти случайной в этом ряду: «Мадемуазель Фиокр в балете „Источник“». Танцовщица парижской Оперы в костюме восточной красавицы, у пруда, рядом лошадь, пьющая воду. Это была первая большая работа Дега, где появилась тема балета.
Ноги и пачки над оркестровой ямой
Около 1870 года он написал картину для друга, фаготиста Дезире Дио. На ней оркестр Оперы, музыканты в яме, а Дио среди них. Над головами оркестрантов, на сцене, видны только ноги и пачки танцовщиц, обрезанные краем холста. Для своего времени композиция была дерзкой: будто зритель на секунду отвёл глаза от сцены и случайно посмотрел вниз.
С этих лет балет занимает его всё сильнее. Репетиции, классы, закулисье. Не прима в лучах славы, а девочки у станка, уставшие, поправляющие туфли в ожидании своей очереди. Работа, а не сказка.
В 1870 году на учебных стрельбах в Национальной гвардии выяснилось, что правым глазом он видит плохо. С тех пор зрение будет тревожить его всю жизнь. А в октябре 1872-го Эдгар вместе с братом Рене отплыл из Ливерпуля в Америку. Путь лежал в Новый Орлеан, на родину матери.
Там он поселился в доме дяди, Мишеля Мюссона, и прожил несколько месяцев. Сначала, по собственному признанию, пытался писать семейные портреты. Потом нашёл сюжет поинтереснее. Дядя торговал хлопком, и племянник написал его контору: Мишель Мюссон в цилиндре проверяет образец хлопка, Рене читает газету, Ахилл стоит у окна, вокруг клерки, покупатели, бумаги.
«Потеряв время в семье на попытки писать портреты, я взялся за довольно крепкую картину», — сообщал он другу, художнику Джеймсу Тиссо. И добавлял, сколько пользы принесла ему эта отлучка из Парижа.
В марте 1873 года он вернулся домой. А в феврале 1874-го в Неаполе умер отец.
Долги
После смерти отца открылась неприятная правда: младший брат Рене наделал огромных долгов. Чтобы спасти доброе имя семьи, Эдгар продал дом и коллекцию картин, доставшуюся ему по наследству, и расплатился за брата.
Сыну банкира было почти сорок, и впервые в жизни ему пришлось жить на то, что принесут его собственные картины. Балет тут пришёлся кстати: танцовщицы хорошо продавались.
Салон он к тому времени разлюбил окончательно. 27 декабря 1873 года Дега вместе с Моне, Ренуаром, Сислеем, Писсарро, Бертой Моризо и ещё несколькими художниками основал товарищество, чтобы выставляться самим, без жюри. 15 апреля 1874 года в бывшей мастерской фотографа Надара на бульваре Капуцинок открылась их первая выставка.
Один из критиков в насмешку обозвал участников «импрессионистами», по названию пейзажа Моне. Кличка прилипла. Дега её терпеть не мог и называл себя реалистом. Пленэр, работу на открытом воздухе, он не признавал, писал только в мастерской, по памяти, с натуры и с фотографий. Но в устройстве выставок был одним из главных. Из восьми выставок группы, с 1874 по 1886 год, он участвовал в семи. На вторую дал двадцать две работы, на четвёртую двадцать пять.
В 1878 году случилось событие, которое для автора, тринадцать лет назад не замеченного Салоном, значило очень много. Городской музей в По, на юге Франции, купил его «Хлопковую контору в Новом Орлеане». Заплатили две тысячи франков. Это была первая картина Дега в публичной коллекции Франции и единственная, которую музей купил при его жизни.
Девочка в настоящей пачке
В апреле 1881 года на шестой выставке импрессионистов в стеклянной витрине стояла девочка ростом почти в метр, две трети натуральной величины. Вылеплена из воска, а одета по-настоящему: корсаж, балетная пачка, туфельки, на голове парик из настоящих волос, перевязанный лентой.
Позировала Дега Мари ван Гётем, ученица балетной школы Оперы. Скульптуру назвали «Маленькая четырнадцатилетняя танцовщица». Многие критики встретили её в штыки: воск и настоящая одежда казались им чем-то недопустимым для скульптуры. Зато писатель Жорис-Карл Гюисманс назвал её первой по-настоящему современной попыткой в скульптуре, какую он знает.
Это была единственная скульптура, которую Дега выставил при жизни. Ему было сорок шесть.
Больше половины всех его работ так или иначе посвящены танцовщицам. Классы, репетиции, кулисы, ноги, пачки, руки, поправляющие бретельку. Человек, который начинал с Семирамиды и спартанцев, стал художником балета.
Четыреста семьдесят восемь тысяч
Перфекционистом он остался до старости. Одну из своих картин с танцовщицами Дега когда-то отдал Анри Руару, тому самому другу по лицею, взамен другой работы. Ту, прежнюю, он взял у Руара, чтобы переделать, и нечаянно погубил.
В декабре 1912 года, после смерти Руара, его коллекцию распродавали с аукциона. «Танцовщицы у балетного станка» ушли за 478 500 франков. Столько никогда ещё не платили за картину живого художника. Автору шёл семьдесят девятый год, он почти ослеп и уже не работал.
Для сравнения: «Хлопковую контору» музей в По купил за две тысячи.
Эдгар Дега умер в Париже 27 сентября 1917 года, в восемьдесят три. Женат он не был никогда. Последние годы, почти слепой, подолгу бродил по парижским улицам.
А в 1918 году, когда на продажу выставили работы из его наследия, среди них оказался и огромный «Семейный портрет», тётя Лаура с дочерьми и бароном, начатый во Флоренции в 1858-м. Тот, о котором в 1867 году не написал ни один рецензент. Дега почти полвека держал его у себя и только в 1913-м, при последнем переезде, оставил у своего торговца Поля Дюран-Рюэля.
Музей Люксембург купил картину сразу. За четыреста тысяч франков. Сегодня «Семья Беллелли» висит в музее Орсе, том же, где хранится портрет старого Илера Дега, написанный в Каподимонте.
Линии
Сам он считал, что никакого вдохновения в его работе нет.
«Ни одно искусство не было так мало непосредственным, как моё, — говорил Дега. — То, что я делаю, это результат размышлений и изучения великих мастеров. О вдохновении, непосредственности, темпераменте я ничего не знаю».
Если пройти его путь с начала, всё сходится. Восемнадцатилетний бакалавр, который через одиннадцать дней после экзаменов получил пропуск копииста в Лувр. Студент-юрист, бросивший право ради мансарды без отопления. Двадцатилетний юноша, уговоривший коллекционера отдать на выставку «Купальщицу», и семидесятичетырёхлетний Энгр со своим «делайте линии». Три года в Италии и сотни чужих картин, перерисованных по кусочку. Неоконченные спартанцы, «наш Рафаэль», которого жалела родня. Девять лет над семейным портретом, который никто не заметил.
И танцовщицы. Тысячи линий, проведённых по памяти и с натуры, ровно так, как советовал старик в марте 1855 года.
