В феврале 1914 года двор школы Святой Марии на окраине Балтимора ещё стоял промёрзший. Девятнадцатилетний воспитанник, рослый, широкоплечий, с крупным носом и тёмными глазами, перебрасывался мячом посреди этого двора. К нему подошли четверо. Трое были наставниками школы, монахами-ксаверианцами: братья Мэтиас, Гилберт и Пол. Четвёртый был чужой. Джек Данн, хозяин бейсбольного клуба «Балтимор Ориолс».
Так эту сцену описал сам игрок в автобиографии 1948 года. По рассказу балтиморского спортивного журналиста Джесси Линтикама, который в тот день был в школе, парня вызвали в приёмную, и за ним увязались ребята из школьной команды и малыши, которые на него молились. Но в главном версии сходятся: Данн ни разу не видел его в игре. Он только много о нём слышал. Брат Гилберт представил их друг другу, и Данн спросил, не хочет ли тот играть за «Ориолс».
Парень согласился сразу, ни секунды не раздумывая. Школьные игроки, по словам Линтикама, застонали хором, будто репетировали:
— Всё, плакала наша команда.
Звали его Джордж Герман Рут. Почти двенадцать лет он прожил за стенами этой школы, куда его отдали семилетним, с записью «неисправимый». Через пять месяцев он выйдет на поле в Бостоне игроком главной лиги. А прозвище, под которым его потом узнает вся Америка, он получит через несколько недель, и не последнюю роль в этом сыграет гостиничный лифт.
Чтобы понять, как он оказался в этом дворе, надо вернуться на девятнадцать лет назад.
Дом над салуном
Джордж Герман Рут-младший родился 6 февраля 1895 года в Балтиморе, в доме 216 по Эмори-стрит. Дом принадлежал деду по матери, Пию Шамбергеру, немецкому иммигранту. Родители, Кейт и Джордж Рут-старший, тоже были из немцев, и в детстве мальчик говорил по-немецки.
Отец перебрал много работ. Торговал громоотводами, водил трамвай, стоял за прилавком семейной лавки, где продавали и продукты, и выпивку. К тому времени, как сыну исполнилось шесть, он держал собственный салун на Уэст-Камден-стрит. Семья жила прямо над ним, на втором этаже.
Детей в семье было восемь. Выжили двое: Джордж и его младшая сестра Мэми. Остальные умерли совсем маленькими.
Салун работал допоздна, отец пропадал за стойкой, мать часто болела. Мальчик был предоставлен самому себе. Рядом шумел порт, ходили тяжёлые подводы, у причалов разгружали суда. Джордж с приятелями швыряли в повозки краденые яйца и помидоры. Возчики, если ловили, драли их кнутом, лавочники били. Об этом Рут сам рассказал в книге 1928 года.
В салуне он таскал мелочь из кассы. Допивал остатки пива из чужих кружек. Научился жевать табак. По подсчётам биографов, ему было тогда шесть лет.
Уже взрослым Рут признавался, что в детстве «бегал по улицам», в школу почти не ходил и пил пиво, когда отец отворачивался.
«Неисправимый»
Почему семилетнего мальчика отправили в исправительную школу, точно не знает никто. Одни биографы пишут, что после очередной драки в салуне городские власти решили, что ребёнку там не место. Другие, что отца уговорил знакомый полицейский. Третьи, что родители сами обратились в суд и попросили признать сына неисправимым. Приёмная дочь Рута, Джулия, в 1999 году объясняла проще: отец был трактирщиком, за мальчиком никто не смотрел, вот он и отбился от рук.
13 июня 1902 года Джорджа привезли в Индустриальную школу Святой Марии для мальчиков. Ему было семь лет и четыре месяца. В бумагах записали: «неисправимый».
«Меня записали неисправимым. Наверное, таким я и был», — вспоминал Рут через сорок шесть лет.
Сент-Мэри, как её называли в Балтиморе, была одновременно исправительной школой, сиротским приютом и местом, куда суд отправлял малолетних хулиганов. Выйти за ворота без разрешения было нельзя. Мальчиков там жило до восьмисот, от пяти лет до двадцати одного года. Заправляли школой братья-ксаверианцы, католический орден, который занимался воспитанием трудных подростков. Кормили просто. Дисциплина была суровой, и наказывали там, как тогда было принято, в том числе физически.
Первый раз Джордж пробыл в школе всего месяц. Родители забрали его домой, попробовали ещё раз. Потом ещё. Его то возвращали в семью, то отправляли в другой приют с работой в городе, но всякий раз он снова оказывался в Сент-Мэри. По данным биографов, надолго он поселился там в 1904 году.
Родные навещали его редко. Мать умерла от туберкулёза, когда он ещё жил в школе. По некоторым рассказам, его выпустили за ворота только на её похороны.
Были в школе и прозвища, о которых Рут потом вспоминать не любил. Он был смуглее других мальчиков, губы и нос у него были крупные, и дразнили его за это зло.
Но в Сент-Мэри был человек, которого он потом всю жизнь будет называть величайшим из всех, кого знал.
Большой Мэт
Звали его Мартин Лео Бутилье. Он родился в 1872 году на канадском острове Кейп-Бретон, в шахтёрском посёлке. Отец чинил там машины на угольной шахте. Когда мальчику было девять, семья перебралась в Бостон, город, который тогда сходил с ума от бейсбола. Около 1890 года Мартин вступил в орден ксаверианцев и получил монашеское имя: брат Мэтиас.
В Сент-Мэри он отвечал за дисциплину. Ростом он был шесть футов шесть дюймов, около двух метров, и весил больше ста десяти килограммов. Коллеги звали его Большой Мэт. Мальчишки звали Боссом. Кричать ему не требовалось: если во дворе начиналась свалка, брат Мэтиас просто подходил и молча вставал рядом. Этого хватало.
Мэтиас вёл уроки и тренировал школьные бейсбольные команды. Новенького он заметил сразу.
«Он научил меня читать и писать. Он научил меня отличать хорошее от дурного. Он был отцом, который был мне нужен, и величайшим человеком из всех, кого я знал», — говорил потом Рут.
Мэтиас, по словам биографа Брайана Мартина, заставил маленького левшу писать правой рукой, красивым ровным почерком. Но главное он показал не в классе, а во дворе.
Нередко после обеда брат Мэтиас брал старую биту, подбрасывал перед собой потёртый мяч и бил. Мяч уходил высоко-высоко, через весь двор, а мальчишки бежали его ловить. Рут вспоминал, что Мэтиас мог держать биту одной правой рукой и отправить мяч метров за сто.
«Я смотрел на него, вытаращив глаза. Никогда в жизни я не видел ничего подобного», — рассказывал Рут.
И ещё одна его фраза, которую потом повторяли все биографы:
«Думаю, отбивающим я родился в тот день, когда впервые увидел, как он бьёт по мячу».
Тут стоит на минуту остановиться и объяснить русскому читателю, что это за игра. В бейсболе подающий, его называют питчером, бросает мяч в сторону соперника с битой. Отбивающий старается ударить так, чтобы мяч улетел подальше, и пока его ловят, бежит по кругу через три базы к «дому», откуда начинал. Если удар такой силы, что мяч перелетает через ограду поля, отбивающий спокойно обходит все базы и приносит команде очко. Такой удар называется хоум-ран, «пробежка домой». Именно хоум-раны и сделают Рута легендой.
А начиналось всё с подражания. Рут держал биту так же, как Мэтиас, в самом низу, у утолщения на конце. Бил так же, с большим размахом снизу вверх, хотя тогда так почти никто не делал: в моде были короткие хлёсткие удары. И бегал так же, мелкими быстрыми шажками, слегка косолапя. Эту походку потом видно на любой кинохронике с Рутом: огромный мужчина семенит по базам, как будто в узких ботинках.
Левша в чужой перчатке
Бейсбол в Сент-Мэри был главным развлечением. На двух полях, для старших и для младших, за сезон играли сорок с лишним команд. У каждой была форма и снаряжение. Рут потом прикидывал, что играл около двухсот матчей в год.
Сначала его поставили кэтчером. Это игрок, который сидит на корточках за спиной отбивающего и ловит мячи от питчера. Для левши место необычное, и подходящей перчатки в школе не нашлось. Все перчатки были для правшей, их надевают на левую руку. Мальчик ловил мяч перчаткой на левой руке, потом быстро сбрасывал её и бросал мяч той же левой рукой. Неудобно до смешного, но он приноровился.
Играл он и на третьей базе, и шорт-стопом, в защите между второй и третьей базой. Для левши это тоже было странно. Но у брата Мэтиаса было правило: каждый мальчик должен уметь играть на любой позиции.
«Сегодня мальчишка подаёт, завтра ловит за спиной отбивающего, а послезавтра стоит в дальнем поле на солнцепёке. Брат Мэтиас хотел, чтобы любой мог выскочить на замену и не подвести. Так что всем, что у меня есть с битой, на горке подающего, в поле и даже на базах, я обязан прямо брату Мэтиасу», — писал Рут.
Питчером он стал почти случайно. Однажды Джордж стоял за спиной отбивающего и в голос смеялся над школьным подающим, у которого ничего не получалось. Брат Мэтиас подошёл к нему и предложил: раз так смешно, выйди и сделай лучше.
Джордж вышел. И сделал.
С этого дня он подавал. Тогда никто, конечно, не думал, что смешливый толстощёкий мальчишка станет одним из лучших подающих-левшей Америки. В 1912 году его команда выиграла чемпионат школы.
Рубашки и воротнички
Бейсбол в Сент-Мэри был наградой. Основное время уходило на учёбу и на работу. Школа называлась индустриальной не для красоты: с двенадцати лет мальчиков ставили к ремеслу, и почти всё хозяйство держалось на них самих. В 1912 году воспитанники своими руками ремонтировали школьные корпуса.
Джордж попал в портновскую мастерскую и выучился на рубашечника. Он кроил и шил рубашки. Та же мастерская шила форму для школьных бейсбольных команд. Ещё он неплохо плотничал.
Иголку он из рук так и не выпустил. Уже знаменитым и очень богатым Рут сам перешивал воротнички на своих рубашках и подгонял игровую форму, причём, как вспоминали товарищи по команде, не хуже настоящего портного. Ещё и хвастался перед ними этим умением.
Так что по всем расчётам из Сент-Мэри должен был выйти рабочий человек с ремеслом в руках. По подсчётам биографа Брайана Мартина, портным Джордж зарабатывал бы долларов шестьдесят в месяц.
Но после 1912 года за школьным питчером уже ходили слухи.
«Один мальчик произвёл сенсацию»
В 1913 году Джорджу исполнилось восемнадцать. Ему разрешили по выходным выходить за ворота и подавать за местные любительские и полупрофессиональные команды. О нём стали писать балтиморские газеты: и о том, как он подаёт, и о том, как далеко он бьёт.
В одном школьном матче того же года он успел побывать кэтчером, сыграть на третьей базе и выйти подающим. Шестеро отбивающих соперника так и не смогли по-настоящему попасть по его подачам, а сам он с битой выдал удар на две базы, удар на три и хоум-ран.
Директор школы брат Пол в годовом отчёте за 1913 год написал с гордостью: «Один мальчик произвёл сенсацию своей превосходной работой». Речь шла не об учёбе. Речь шла о бейсболе.
Как именно о Руте узнал Джек Данн, рассказывают по-разному. Сам Данн был когда-то питчером в главной лиге, а теперь владел «Балтимор Ориолс» и сам же их тренировал. «Ориолс» тогда играли в Международной лиге. Это одна из так называемых младших лиг, ступенька ниже главной, что-то вроде Первой лиги в российском футболе. Данн вечно искал молодых подающих, из которых можно что-то вырастить.
Чаще всего героем этой истории называют брата Гилберта. Он тренировал бейсболистов в соседнем колледже ордена, Маунт-Сент-Джозеф, дружил с Данном и знал всех спортивных журналистов Балтимора. Кто-то из его игроков посоветовал ему посмотреть на подающего из Сент-Мэри. Гилберт посмотрел, остался под впечатлением и рассказал Данну.
По другой версии, о Руте Данну рассказал питчер вашингтонской команды Джо Энгел, выпускник Маунт-Сент-Мэри, который видел его в игре.
Газетчики потом много лет называли первооткрывателем Рута брата Гилберта. Тот прочитал больше тысячи лекций, во многих рассказывал о Руте и умер в 1947 году за работой над мемуарами. Брат Мэтиас не возражал ни разу. Что было на самом деле, знали он сам и его воспитанник.
Контракт и опекун
В феврале 1914 года, вскоре после своего девятнадцатилетия, Джордж Рут подписал первый профессиональный контракт. Ему положили шестьсот долларов за сезон, по сотне в месяц.
С подписью вышла заминка. Рут по-прежнему числился воспитанником Сент-Мэри и, по правилам, должен был оставаться под опекой школы до двадцати одного года. Решили так: Джек Данн стал его законным опекуном. Юридически хозяин клуба теперь отвечал за своего игрока, как отец за сына.
Данну новичок нравился ещё до первой игры. Хозяин «Ориолс» любил крупных игроков, а Рут был ростом за метр восемьдесят, мускулистый, весом около восьмидесяти трёх килограммов.
В марте команда отправилась на весенние сборы в Фейетвилл, в Северную Каролину. Для Рута это, похоже, была первая поездка за пределы Балтимора. Его усадили в поезд вместе с опытными игроками, и тут выяснилось, что почти всё вокруг он видит впервые.
Лифт в гостинице «Лафайет»
Команда поселилась в фейетвилльской гостинице «Лафайет». Там Рут впервые в жизни увидел лифт.
Оторвать его от кабины было невозможно. Он катался вверх и вниз и просил лифтёра останавливаться на каждом этаже и открывать дверь. На каждом этаже Рут высовывал голову, смотрел налево, потом направо, и они ехали дальше.
Через неделю после тренировки он одолжил у местного мальчишки велосипед и носился на нём по главной улице городка, как десятилетний.
Ветераны команды потешались над ним как могли. Им было весело ещё и потому, что все уже знали: Данн официально взял парня под опеку. Взрослый детина, у которого есть опекун, катается на лифте, как ребёнок.
— Гляньте-ка на Данни и его нового малыша, — сказал однажды кто-то из старых игроков.
Малыш по-английски «бейби», ласково «бейб». Прозвище прилипло мгновенно.
Есть и другие версии. Когда Данн как-то раз отчитал новичка, один из ветеранов пожалел его: «Ты ещё совсем малыш в лесу», то есть зелёный простак. А балтиморский журналист Джесси Линтикам уверял, что всё решил один удар.
Удар на ярмарочном поле
7 марта 1914 года «Ориолс» сыграли между собой первый тренировочный матч. Поле было импровизированное, на старой ярмарочной площади Фейетвилла. Игроков не хватало настолько, что в составы позвали местных репортёров.
Рут начал игру шорт-стопом, а под конец вышел подавать. Во второй раз, когда он вышел с битой, он попал по быстрой подаче, и мяч ушёл куда-то за правый край поля. Пока защитник бежал за ним, Рут спокойно обежал все базы.
Это был его первый хоум-ран в профессиональном бейсболе. Как далеко улетел мяч, спорят до сих пор. Одни очевидцы говорили, что он упал в кукурузное поле за оградой, другие, что долетел до мельничного пруда. Местные газеты писали, что удар вышел дальше легендарного удара самого Джима Торпа, который за несколько лет до того играл в Фейетвилле.
По словам Линтикама, когда команда возвращалась в гостиницу, он шёл следом и слышал, как Данн сказал:
— Этот малыш от меня никуда не денется.
«Тогда-то и там Рут и получил своё прозвище», — писал журналист.
Какая версия правдива, теперь не скажет никто. Но к концу сборов Джорджа Рута в команде уже никто не звал Джорджем. Он стал Бейбом. Только для брата Мэтиаса он до конца жизни оставался просто Джорджем.
Шестьсот долларов за сезон
На сборах «Ориолс» играли товарищеские матчи с клубами главной лиги, и новичок выходил против настоящих звёзд. Против «Филадельфия Филлис» он однажды вышел на замену, когда его команда проигрывала 0:6. Он остановил соперника, а «Ориолс» отыграли всё и победили 7:6.
Потом Рут провёл полную игру против «Филадельфия Атлетикс», которые выиграли три из четырёх последних Мировых серий, финальных турниров американского бейсбола. «Ориолс» победили 6:2.
«Ни на одном этапе игры он не показал и тени волнения. Игроки «Атлетикс» сделали ему большой комплимент: сказали, что давно не видели такого сильного новичка», — писал Линтикам.
Через три дня «Атлетикс» отыгрались, разгромили его 12:5, и было ясно, что учиться ему ещё есть чему.
22 апреля Рут вышел на первую официальную игру сезона и не пропустил ни одного очка: «Ориолс» обыграли «Буффало» 6:0. В мае он сам решил исход матча, когда в одиннадцатом иннинге, дополнительном отрезке игры, выбил мяч до самого табло. Сезон у новичка складывался отлично: к началу июля у него было четырнадцать побед при семи поражениях. Его клуб шёл первым в лиге.
Данн за несколько месяцев дважды поднимал ему зарплату. Для парня, который до этого кроил рубашки за казённый счёт, это были огромные деньги.
Но у хозяина клуба начались свои беды. В 1914 году в Балтиморе появилась вторая команда, «Балтимор Террапинс» из новой Федеральной лиги, которая объявила себя главной. Болельщики повалили к ним. На трибуны «Ориолс» приходило всё меньше народу, а на некоторые игры продали всего около полутораста билетов. Команда шла первой и при этом разоряла хозяина.
Данн попытался перевезти клуб в Ричмонд, но лига не разрешила. Оставалось одно: продавать лучших игроков.
Сначала он предложил Рута своему старому другу Конни Маку, хозяину «Атлетикс». Тот отказался.
— Джек, у тебя отличный молодой питчер, — сказал Мак. — Но я не могу дать тебе столько, сколько он стоит.
В «Чикаго Уайт Сокс» скаут советовал купить Рута с пятью другими игроками «Ориолс» за шестьдесят тысяч долларов. Данн обрадовался, но до сделки дело так и не дошло.
Деньги нашлись в Бостоне. Скаут «Бостон Ред Сокс» несколько дней присматривался к Руту и посоветовал хозяину клуба Джозефу Ланнину брать. 9 июля 1914 года Данн и Ланнин по междугороднему телефону закрыли сделку. Рута вместе с питчером Эрни Шором и кэтчером Беном Иганом продали «Ред Сокс». Объявили сумму в двадцать пять тысяч долларов за троих, хотя по другим сведениям Данн получил вдвое меньше.
«Если бы я заключил эту сделку в 1913-м, получил бы вдвое больше», — с досадой сказал Данн.
Рут уезжать не хотел. Балтимор был его единственным домом, а в Сент-Мэри остались брат Мэтиас, брат Пол и брат Гилберт.
Одно утро в Бостоне
11 июля 1914 года Рут, Шор и Иган приехали в Бостон.
Утром, по рассказу самого Рута, он зашёл позавтракать в кафе «Ландерс». Обслуживала его шестнадцатилетняя официантка Хелен Вудфорд. Через три месяца она станет его женой. Правда, есть и другие версии того, где и когда они познакомились.
А днём на стадионе «Фенуэй Парк» Рут впервые вышел подавать в главной лиге. Он отработал семь иннингов против «Кливленда», и «Ред Сокс» выиграли 4:3. Победу записали ему.
С того февральского дня, когда он вышел за ворота Сент-Мэри, не прошло и пяти месяцев.
Новые товарищи по команде встретили его без восторга. Новичок был шумным, самоуверенным и, хотя был подающим, требовал себе время на тренировку с битой. Однажды он пришёл на неё и обнаружил свои биты распиленными пополам.
Вторую свою игру он проиграл, после этого подавать ему почти не давали, а в середине августа отправили доигрывать сезон в младшую лигу, в «Провиденс Грейс». Там 5 сентября в Торонто он выбил свой первый и единственный хоум-ран за всё время в младших лигах.
В октябре 1914 года Рут и Хелен обвенчались в городке Элликотт-Сити под Балтимором. Жениху было девятнадцать, невеста была ещё моложе, и по закону оба считались несовершеннолетними. А Рут, как пишет биограф Роберт Кример, формально до двадцати одного года числился за школой Святой Марии.
Что было потом
Сначала Бейб Рут прославился как подающий. В 1915 году он выиграл восемнадцать игр. В 1916-м выиграл двадцать три и в одной из игр Мировой серии против «Бруклина» простоял на горке все четырнадцать иннингов. В Мировых сериях он подряд провёл двадцать девять с лишним иннингов, не пропустив ни одного очка. Этот рекорд продержался больше сорока лет, и гордился Рут им больше, чем любым из своих ударов.
Но подавать раз в четыре-пять дней ему было скучно. Он хотел играть каждый день. В 1918 году его стали ставить в поле, а в 1919-м он выбил двадцать девять хоум-ранов за сезон, рекорд главной лиги. В декабре того же года «Ред Сокс» продали его в «Нью-Йорк Янкиз» за сто тысяч долларов.
Дальше была слава, какой бейсбол до него не знал. Шестьдесят хоум-ранов за сезон 1927 года. Семьсот четырнадцать за карьеру. В 1936 году Рута в числе первых пяти игроков избрали в Национальный зал славы бейсбола.
Брат Мэтиас все эти годы оставался для него главным человеком. Когда Рут разбогател, он купил своему воспитателю новенький «кадиллак». Летом 1927 года машина заглохла на железнодорожном переезде и её разбил поезд. Сам Мэтиас и мальчишки, которых он вёз, успели выскочить. Узнав об этом, Рут тут же купил ему второй «кадиллак».
Когда в 1919 году Сент-Мэри сильно пострадала от пожара, Рут собирал деньги на её восстановление и уговорил «Янкиз» взять школьный оркестр с собой в поездку по стране.
В 1935 году брат Мэтиас дал единственное известное интервью газете. Он сказал:
«Я проработал в Сент-Мэри тридцать восемь лет. Бывали у нас игроки и получше. Но лучшего мальчика не было никогда».
Бейб Рут умер 16 августа 1948 года в Нью-Йорке от рака. Ему было пятьдесят три. В тот же день вышел журнал, где напечатали его последнее обращение к читателям. Там он снова назвал брата Мэтиаса величайшим человеком, которого когда-либо знал.
Салун на Камден-стрит. Запись «неисправимый» в семь лет. Перчатка для правшей на левой руке. Портновское ремесло на шестьдесят долларов в месяц, которое так и не понадобилось. Опекун в девятнадцать. Гостиничный лифт и прозвище «малыш».
Мальчик, которого семилетним отдали в исправительную школу, до конца жизни перешивал себе воротнички сам. Так научили в школе Святой Марии.
