Дима вернулся из рейса на сутки раньше, в начале второго ночи. Хотел сделать Наташе сюрприз.
Фуру он оставил на стоянке у кольцевой, до дома добрался на последнем такси. В подъезде пахло кошками и чьими-то жареными пирожками. Ключ он повернул медленно, чтобы не щёлкнул, разулся в темноте и на ощупь, по привычке, пошёл в большую комнату. Там, в углу у балконной двери, его девятнадцать дней ждало кресло.
Он даже руку протянул, чтобы опереться на подлокотник.
Рука схватила воздух.
Дима включил свет. Угол был пустой. На ковре темнели четыре вмятины от ножек, ровным прямоугольником, и рядом лежал клочок рыжей клетчатой ткани размером с ладонь. Больше ничего.
— Наташ, — позвал он. Голос вышел хриплый, чужой. — Наташа!
Жена выскочила из спальни в ночной рубашке, увидела мужа, ахнула, кинулась обниматься. А потом заметила, куда он смотрит, и опустила руки.
— Дим, ты только не начинай, — сказала Наташа. — Я сама только вечером узнала.
— Где кресло?
— Мама забрала.
— Куда забрала?
Наташа помолчала. Потом выговорила, глядя в пол:
— Сказала, на помойку.
Дима Корнеев, сорок один год, дальнобойщик, двести сорок тысяч километров за последние три года, человек, который однажды под Читой простоял шесть часов в буране и ни разу не выругался, сел на пол посреди комнаты. Прямо в куртке. И долго смотрел на четыре вмятины в ковре.
Кресло это было старше него на год.
Отец купил его в восемьдесят четвёртом, в Кинешме, в мебельном на центральной улице. Записывался в очередь с весны, получил открытку только в ноябре и отдал девяносто шесть рублей, почти всю премию. Кресло было по тем временам модное: деревянные подлокотники, светлые, гнутые, тонкие ножки, сиденье и спинка обтянуты горчичной тканью в мелкую ёлочку. Отец внёс его на пятый этаж на спине, без лифта, и поставил у окна. Мать потом рассказывала, что он целый вечер просто сидел в нём и улыбался, как будто купил машину.
В этом кресле Дима вырос. Делал уроки, положив тетрадку на подлокотник. Болел ветрянкой, укутанный в плед. В двенадцать лет смотрел в нём весь чемпионат мира по хоккею и прыгал так, что отломал заднюю ножку, и отец полночи прилаживал её на столярный клей. Потом горчичная ёлочка вытерлась до дыр, и мать перетянула кресло тем, что нашлось: рыжей тканью в крупную клетку, похожей на шотландский плед. Вышло криво, но крепко.
Когда в пятнадцатом году родители переезжали из трёшки в однушку поменьше, кресло встало вопросом. Мать сказала: «Выкинем, Дим, места нет». Дима тогда как раз гонял фуру через Кинешму на Москву. Он сделал крюк в сорок километров, загрузил кресло в кабину рядом с собой, пристегнул ремнём, как пассажира, и довёз до дома. Четыреста километров оно ехало на пассажирском сиденье.
Наташа тогда смеялась до слёз. Тёща, Валентина Петровна, не смеялась.
— Это что? — спросила она, когда в первое же воскресенье увидела кресло в углу.
— Кресло, — ответил Дима. — Отцовское.
— Вижу, что не трамвай, — сказала тёща. — Рухлядь это, а не кресло. Клопов разводить.
С этого и пошло.
Двенадцать лет Дима был женат на Наташе. И все двенадцать лет они с тёщей жили как два соседних государства с давним пограничным спором. Открытой войны не было, но и мира тоже. Валентина Петровна приходила по воскресеньям, к обеду, со своими котлетами в эмалированной миске, накрытой тарелкой. Садилась на кухне, ставила миску посреди стола и начинала разговор с одного и того же:
— Ну, где твой путешественник? Опять в рейсе?
Тёща была женщина небольшая, сухая, с короткими пальцами и тяжёлыми ладонями, в которых не помещалось ничего лишнего. Говорила она мало и только то, что думала. Похвалы от неё не слышал никто.
Дима к этому привык. Почти.
Тридцать два года Валентина Петровна проработала на мебельной фабрике, пока фабрику в девятом году не закрыли. Сейчас ей было шестьдесят шесть. Что она там делала, Дима толком не знал. Как-то спросил в самом начале, она ответила: «Работала», и разговор на этом кончился. Он решил, что в конторе. Учётчицей, наверное. Или кладовщицей. Тёща вообще была похожа на кладовщицу: всё видит, всё считает и ничего не выдаст без накладной.
Кресло она невзлюбила сразу и навсегда.
— Опять в своём троне? — спрашивала она, когда Дима после рейса отсыпался в нём перед телевизором. — Смотри, провалишься. Пружины уже наружу лезут.
Пружины и правда лезли. Одна, в правом углу сиденья, давно прорвала рыжую клетку и торчала наружу маленьким железным завитком. Дима заклеил её синей изолентой. Изолента держалась месяц, потом отклеивалась, и он клеил новую. Сидеть надо было левее. Дима знал, как именно, и садился не глядя, а гости садились и подпрыгивали.
Однажды на день рождения Наташи тёща по ошибке села правее. Подскочила, охнула, схватилась за юбку. На капроне поползла стрелка, от колена до самой туфли.
— Всё, — сказала Валентина Петровна, разглядывая колготки. — Выкину я твою рухлядь, Дмитрий. Вот дождусь, пока уедешь, и выкину.
— Только тронь, — ответил Дима. Он сказал это со смехом, но смеялся он один. — Это кресло меня переживёт. И вас, Валентина Петровна, тоже.
Наташа тогда пнула его под столом. А тёща посмотрела на зятя долгим взглядом, поджала губы и больше в тот вечер с ним не разговаривала.
Это было в мае. Теперь стоял конец сентября, и угол у балконной двери был пуст.
Дима поднялся с пола, снова натянул ботинки и, не говоря ни слова, пошёл вниз.
Мусорная площадка была за домом, у гаражей. Три зелёных контейнера, бетонная загородка и фонарь, который горел через раз. Дима светил телефоном. В контейнерах были пакеты, коробки, сломанная гладильная доска. У загородки стоял чей-то продавленный диван без подушек. Кресла не было.
Он обошёл ещё два двора и заглянул за гаражи, куда мужики стаскивали всё, что могло пригодиться на даче. Нашёл чугунную ванну и велосипед без колёс. Рыжей клетки не было нигде.
Вернулся он в четвёртом часу. Наташа сидела на кухне с остывшим чаем.
— Я ей звонила, — сказала Наташа тихо. — Вечером, как пришла с работы и увидела. Она сказала: «Выкинула. И правильно. Не звони мне больше про это». И трубку бросила.
— Ключ ей кто дал?
— Дим, у неё ключ всегда был. Ты же сам дал, когда трубу у нас прорвало.
Дима ничего не ответил. Он лёг на диван, не раздеваясь, и до утра смотрел в потолок.
В восемь утра он стоял у тёщиной двери на третьем этаже панельного дома в соседнем квартале. Звонил долго. Открыла Валентина Петровна в домашнем халате и в фартуке поверх, будто уже с утра что-то стряпала. Пальцы у неё на левой руке были заклеены пластырем, два, указательный и средний.
— А, путешественник, — сказала тёща. — Раньше приехал.
— Где кресло, Валентина Петровна?
— Где ему и место.
— Я на помойке был. Там его нет.
— Значит, уже увезли, — пожала плечами тёща. — Во вторник машина приезжает, всё и вывозит. Чего его искать.
Дима почувствовал, как у него начинают гореть уши. Так было с ним в детстве, когда старший парень во дворе отнимал мяч.
— Вы права не имели, — сказал он. Голос дрожал, и он ненавидел себя за это. — Это не ваша вещь. Это отцовское. Я вам говорил.
— Говорил, — согласилась тёща. — А Наташка мне колготки показывала. Четвёртые за год. Купите себе новое. Нормальное, без железа. Вон в мебельном на Октябрьской распродажа.
— Мне не нужно новое.
— А мне не нужно, чтобы дочь ходила драная, — отрезала Валентина Петровна. — Всё, Дмитрий. Дело сделано. Иди спать, у тебя глаза красные.
И закрыла дверь. Не хлопнула, просто закрыла, аккуратно, как закрывают за почтальоном.
Дима постоял на площадке. Из-за двери пахло чем-то резким, химическим, похожим на клей. Он подумал, что тёща, наверное, красит окна. Подумал и тут же забыл.
Домой он вернулся с готовым решением.
— Ноги моей у неё больше не будет, — сказал он Наташе. — И пусть сюда не приходит, пока я дома.
— Дим, это моя мама.
— А это был мой отец. В смысле, его кресло. — Он сбился и махнул рукой. — Ты понимаешь, о чём я.
Наташа понимала. Она села рядом и взяла его за руку.
— Дим, а может, она не выкинула? — осторожно сказала она. — Ну, мама же…
— Что мама? — перебил Дима. — Двенадцать лет «рухлядь» да «клопов разводить». Она двенадцать лет ждала, пока я уеду. Дождалась. Всё, Наташ. Не надо её защищать.
Наташа замолчала. Защищать мать она и правда не умела. Валентина Петровна никогда в защите не нуждалась.
Следующие три недели в квартире Корнеевых было тихо и плохо.
Дима был дома почти месяц, до следующего рейса. Обычно это было лучшее время. В этот раз он ходил по квартире как неприкаянный. Утром, по привычке, с кружкой чая шёл в большую комнату, в угол. Доходил и останавливался.
Нового кресла он не купил. Наташа предлагала, даже открыла как-то на телефоне сайт мебельного, листала картинки. Дима не стал смотреть. Вместо этого он принёс с кухни табуретку и поставил её в угол, на четыре вмятины. И сидел на ней вечерами перед телевизором. Ровно, без спинки, упершись локтями в колени.
— Ты что, демонстрацию устроил? — спросила Наташа на третий вечер.
— Я сижу, — ответил Дима. — Где хочу, там и сижу.
В первое же воскресенье тёща пришла как ни в чём не бывало. С котлетами, в эмалированной миске под тарелкой. Дима услышал её голос в прихожей и не вышел. Сидел на табуретке в углу и смотрел хоккей без звука.
Валентина Петровна заглянула в комнату. Посмотрела на зятя, на табуретку, на четыре вмятины в ковре.
— Сидишь? — спросила она.
Дима не ответил.
— Ну сиди, — сказала тёща. — Табуретка хоть не колется.
Он встал и ушёл на балкон. Простоял там, пока на кухне не звякнула входная дверь. Котлеты он есть не стал. Съел их только на следующую ночь, холодными, прямо из миски, и злился на себя за это ещё больше.
Пластырей на тёщиных пальцах, как потом рассказала Наташа, стало уже четыре.
— Говорит, на даче, — сказала Наташа. — Смородину обрезала.
— В октябре? — хмыкнул Дима.
— Ну я так и спросила. Она говорит: «Не твоё дело, чего я обрезала».
Через неделю позвонила мать из Кинешмы. Она звонила по средам, после сериала, и всегда начинала с погоды.
— У нас уже заморозки, Дим. А у вас?
— Тоже, мам.
— Как Наташенька?
— Нормально.
Мать помолчала, и Дима услышал в трубке что-то вроде смешка.
— Мне тут твоя тёща звонила, — сказала она. — Валентина Петровна. Долго говорили, почти час.
Дима похолодел. Тёща никогда раньше не звонила его матери. Сватьи виделись два раза в жизни: на свадьбе и восемь лет назад, на Наташином тридцатилетии. О чём им было говорить целый час, он прекрасно понял. Нажаловалась. Рассказала, какой у неё зять. Что сидит на табуретке, дуется как маленький и в воскресенье даже не вышел поздороваться.
— И чего хотела? — спросил он сухо.
— Да так, — уклончиво сказала мать. — Про тебя спрашивала. Про детство. Ты, Дим, на неё не сердись. Она женщина… ну, какая есть. Но сердце у неё на месте.
— Мам, ты не знаешь, что она сделала.
— Знаю, — сказала мать, и опять в её голосе мелькнул тот самый смешок. — Всё знаю. Не сердись, говорю.
Дима попрощался и долго сидел с телефоном в руке. Вот, значит, как. Тёща выкинула отцовское кресло, а потом позвонила матери, рассказала свою версию, и мать теперь на её стороне. Мать, которая когда-то сама сидела в этом кресле с ним, маленьким, на коленях. Хотела ведь выкинуть его в пятнадцатом, вспомнил Дима. «Места нет». Вот и спелись.
Про кресло мать так и не спросила. А сам Дима не сказал. Язык не повернулся сказать ей, что кресла больше нет.
Прошла третья неделя. До рейса оставалось шесть дней.
В субботу, в половине десятого утра, у Димы зазвонил телефон. На экране было написано «Валентина Петровна». Дима смотрел на экран и не верил. За двенадцать лет тёща не позвонила ему ни разу. Ни на день рождения, ни на Новый год, ни когда он лежал с переломом ключицы после гололёда под Пермью. Всё через Наташу.
— Да, — сказал он.
— Приезжай, — сказала тёща. Без «здравствуй», без «Дмитрий». — Забери своё.
— Что моё?
— Приедешь, увидишь. Один приезжай. Наташку не бери.
И отключилась.
Дима оделся за две минуты. Наташа выглянула из ванной с зубной щёткой во рту, спросила, куда он. Он сказал: «К твоей матери». Наташа вынула щётку, хотела что-то сказать, но не сказала. Только посмотрела на него странно, будто сдерживала смех. Или слёзы. Дима не разобрал.
Всю дорогу до тёщиного дома он готовил речь. Что двенадцать лет терпел «путешественника» и «рухлядь» и ни разу ей не нагрубил. Что ключ от квартиры она сейчас отдаст ему в руки. А «своё» пусть оставит себе, что бы там ни было.
Дверь в тёщину квартиру была приоткрыта.
Дима толкнул её и шагнул в прихожую. И остановился.
На полу в прихожей, на расстеленной клеёнке, лежала груда ржавых пружин. Старых, перекрученных, перевязанных проволокой в одну кучу. Рядом, отдельно, валялись полосы рыжей ткани в крупную клетку. Порванные, распоротые по швам. Комья серой ваты. Свалявшийся поролон, раскрошенный в труху. И поверх всего этого, сморщенный, как высохший лист, лежал завиток синей изоленты. Его изоленты. Той самой, которой он заклеивал правую пружину.
Значит, не на помойку, понял Дима. Хуже. Она не выкинула его кресло. Она его раскурочила. Сама. Своими руками, по винтику, по шву, у себя в прихожей.
Кровь бросилась ему в лицо.
— Ботинки сними, — раздался из большой комнаты спокойный тёщин голос. — И проходи. Чего встал.
Дима не стал снимать ботинки. Он прошёл в комнату прямо в них, с готовой речью на языке, и открыл рот.
И так и остался стоять с открытым ртом.
Посреди большой комнаты, на старом паркете, сдвинув к стенам стол, сервант и тёщин диван, стояло его кресло.
Он узнал его сразу и не узнал совсем. Те же гнутые подлокотники, та же покатая спинка, те же тонкие ножки, расставленные чуть врозь, как у жеребёнка. Но подлокотники больше не были серыми и облезлыми. Они светились медовым светом, гладкие, под тремя слоями лака, и в них отражалось окно. А сиденье и спинка были обтянуты горчичной тканью в мелкую ёлочку. Той самой. Из восемьдесят четвёртого года. Из Кинешмы, с пятого этажа, из того вечера, когда отец сидел в кресле и улыбался, как будто купил машину.
Вокруг кресла на полу лежали инструменты. Молоток с узким бойком, большие портновские ножницы, катушка толстой суровой нитки, горсть медных гвоздиков с круглыми шляпками. На сиденье стояла маленькая стеклянная баночка из-под горчицы, а в ней что-то лежало.
Валентина Петровна сидела на табуретке у окна. В фартуке, с четырьмя пластырями на пальцах. Она смотрела на зятя спокойно, как смотрят на градусник, ожидая, что он покажет.
— Ну? — спросила она. — Похоже?
Дима попытался что-то сказать. Не вышло. Он сделал шаг к креслу, потом ещё один. Протянул руку и потрогал подлокотник. Дерево было тёплое, гладкое, как речной камень.
— Это… — начал он. — Вы как…
— Обыкновенно, — сказала тёща. — Тридцать два года на фабрике обивщицей. Шестой разряд, между прочим, на весь цех нас таких трое было. Я, Зинка Лаптева и ещё одна, уехала потом. Диваны «Юность», кресла-кровати, гарнитуры для Москвы. Ты что думал, я там накладные писала?
— Я думал, в конторе, — честно сказал Дима.
— Ты не думал, — поправила его Валентина Петровна. — Ты не спрашивал. Я тебе сказала «работала», ты и успокоился.
Она поднялась с табуретки, подошла к креслу и привычным движением провела ладонью по спинке, проверяя натяжку.
— Пружины все новые, — сказала она тоном мастера, сдающего работу. — Старые там, в прихожей, видел. Сгнили насквозь, одна на честном слове держалась, та, что ты своей изолентой лечил. Подлокотники шкурила неделю, руками, без машинки. Лак в три слоя. Ткань Зинка дала. Она, когда фабрику закрывали, полгаража себе натаскала обрезков, двадцать лет лежали. Ёлочка горчичная, восемьдесят пятого года. Чуть другой оттенок, но если не знать, не заметишь.
— А откуда вы знали, что была ёлочка? — тихо спросил Дима. — Она ж под клеткой была. Мама её поверх перетянула.
— А маму твою на что? — сказала тёща. — Я ей позвонила. Час с ней проговорили. Она мне фотографию прислала, по этому… как его, ватсапу. Наташка научила. Ты там лет пяти, сидишь у отца на коленях в этом кресле, в колготках и с ведёрком. Вот по фотографии и подбирала.
Дима вспомнил мамин смешок в трубке. «Не сердись на неё. Всё знаю». Он опустил голову.
— А ножку заднюю я не трогала, — добавила Валентина Петровна. — Ту, что клеена. Хорошо клеена, на совесть, держит. Пусть так и остаётся.
— Это отец, — сказал Дима. Голос у него сел. — Я её в двенадцать лет отломал. На хоккее.
— Знаю, — кивнула тёща. — Мама твоя рассказывала.
Она взяла с сиденья баночку из-под горчицы и протянула ему.
— Это тоже твоё. Из обивки достала, когда разбирала. Между спинкой и сиденьем лежало, под старой тканью. Мама твоя, видать, поверх перетягивала и не заметила.
Дима высыпал содержимое на ладонь. Пятнадцать копеек восемьдесят девятого года, тёмные, почти чёрные. Зелёный пластмассовый солдатик с автоматом, у которого отломился кончик ствола. И сложенный в маленький квадратик фантик от жвачки, вытертый до белизны, с еле видной картинкой: мальчик и девочка под одним зонтиком.
Этот солдатик пропал у него в первом классе. Он тогда проплакал весь вечер, искал под кроватью, под ванной, в песочнице во дворе. Отец сказал: «Найдётся, никуда он не денется». Солдатик пролежал в кресле тридцать четыре года, в полуметре от того места, где Дима делал уроки.
Он сжал кулак и отвернулся к окну.
Тёща деликатно занялась инструментом. Сложила ножницы, убрала молоток, смахнула гвоздики в коробочку. Дала ему минуту.
— Валентина Петровна, — сказал наконец Дима, не оборачиваясь. — А зачем вы сказали, что на помойку? Я три недели… Я ж на табуретке сидел. Я ж вас…
Он не договорил, что «вас». Тёща и так поняла.
— А сказала бы я тебе по-хорошему, ты бы дал? — спросила она. — Ну, честно?
Дима подумал. Подумал честно.
— Не дал бы, — признал он. — Сказал бы: не трогайте, сам потом.
— Вот, — сказала тёща. — «Сам потом». Двенадцать лет «сам потом». А пружина Наташку дальше драла бы.
Она помолчала и вдруг сказала другим голосом, тише и как будто неуверенно. Дима никогда не слышал у неё такого голоса.
— И ещё. Я ж не знала, получится или нет. Мне шестьдесят шесть, Дима. Руки уже не те. Последний раз я кресло перетягивала в девятом году, перед самым закрытием. Шило вон два раза в палец загнала, пока каркас разбирала. — Она показала пластыри. — А если б не вышло? Если б я его угробила? Отцовское твоё. Пусть уж лучше думал бы, что тёща злыдня и выкинула. Злыдню ты пережил бы. А то, что я твоё кресло испортила, ты б мне до смерти не простил. И правильно.
Дима обернулся. Валентина Петровна стояла у кресла, маленькая, в фартуке, с заклеенными пальцами, и смотрела куда-то в сторону, на сдвинутый к стене сервант.
— Сядь, — сказала она. — Проверь. Мне надо знать, где не так.
Дима сел. Осторожно, по привычке левее, туда, где двенадцать лет было безопасно. Потом подумал и сдвинулся вправо. На то самое место, где раньше торчал завиток под синей изолентой.
Ничего не кольнуло. Кресло приняло его мягко и плотно, как принимало когда-то, в Кинешме, когда ноги ещё не доставали до пола. Пахло лаком, новой тканью и почему-то немного тёщиными котлетами.
— Ну? — спросила Валентина Петровна. — Колется?
— Не колется, — ответил Дима.
Больше он ничего сказать не смог. Сидел, держался обеими руками за медовые подлокотники и смотрел в пол. Тёща постояла рядом, потом коротко, неловко положила ему на плечо тяжёлую ладонь с пластырями. Подержала секунду и убрала.
— Рустам с пятого этажа на «газели» отвезёт, — сказала она уже своим обычным голосом. — Он его и сюда вёз. Я ему банку огурцов обещала, так что ты не плати. И пружины старые забери, сдашь в металлолом. Не на помойку же.
Домой кресло ехало в кузове «газели», а Дима ехал рядом с ним, в кузове, держа его рукой за спинку. Рустам высунулся из кабины, хотел сказать, что так не положено, посмотрел на Диму и не сказал.
Наташа открыла дверь и сразу заплакала. Потом созналась: подозревала. Мама же обивщица, она это всю жизнь знала. Но мать ей ещё в первый вечер сказала по телефону: «Скажешь ему хоть слово, и я его правда выкину». Наташа поверила. С Валентиной Петровной все всегда верили.
Вечером Дима позвонил в Кинешму.
— Мам, — сказал он. — Кресло стоит.
— Знаю, — засмеялась мать. — Валя мне ещё утром фотографию прислала. Ты, говорит, с отцом в нём одно лицо.
В следующее воскресенье тёща пришла к обеду, как всегда. С котлетами в эмалированной миске под тарелкой. Дима встретил её в прихожей. Сам взял миску, сам отнёс на кухню. А потом молча проводил в большую комнату и показал на кресло.
— Садитесь, Валентина Петровна.
— Это ещё зачем? — насторожилась тёща.
— Колготки проверить, — серьёзно сказал Дима.
Тёща фыркнула, но села. Справа, на то самое место. Посидела, поёрзала, разгладила ладонью ёлочку на подлокотнике.
Дима принёс с кухни табуретку и сел рядом.
— В следующий рейс, — сказала тёща, глядя в телевизор, — диван оставь. Он у вас скрипит. Я слышала.
— Только скажите сначала, Валентина Петровна, — ответил Дима. — Что заберёте. А то я опять по помойкам бегать буду.
— Подумаю, — сказала тёща.
И, кажется, впервые за двенадцать лет улыбнулась зятю. Чуть-чуть, одним уголком рта. Но Дима заметил.
Баночка из-под горчицы стоит теперь на полке над креслом. В ней пятнадцать копеек, солдатик с отломанным стволом и фантик с мальчиком и девочкой под зонтиком. А ключ от квартиры у тёщи так и остался. Дима проверил: она его не вернула. И просить не стал.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
