Оба родителя не слышали ни звука, в десять лет он ушёл из четвёртого класса, чтобы ухаживать за прикованной к постели матерью, водил туристов на Пайкс-Пик, клеил обои и таскал реквизит в театре за 25 центов за вечер, а мировую славу получил только в сорок 😯: Лон Чейни

В 1893 году в Колорадо-Спрингс десятилетний мальчик каждый день заходил в тихую спальню и садился у кровати матери. Говорить с ней было бесполезно: она не слышала ни звука с самого рождения. Поэтому он рассказывал ей день без единого слова.

Изображал соседей за работой и приятелей за игрой. Пересказывал, что случилось в городе, кто с кем повздорил и что нового на улице. Плечи, брови, губы, руки, походка, взгляд, всё шло в дело. Мать смотрела, и комната, из которой она уже не могла выйти, понемногу наполнялась городом.

Так продолжалось три года. Мальчика звали Леонидас Фрэнк Чейни. Через тридцать лет весь мир будет знать его как Лона Чейни, «человеком с тысячью лиц», и падать в обморок в кинотеатрах от лица, которое он сам себе нарисует.

Биограф актёра, голливудский гримёр и историк кино Майкл Блейк, назвал те вечера главной школой его жизни:

«Именно тогда Лон начал развивать талант, за который потом его будут хвалить как одного из великих мимов немого экрана. Три года Лон ухаживал за матерью в тишине её спальни и пересказывал ей события дня. Пуская в ход все драматические приёмы, какие только мог придумать, он изображал друзей и соседей за игрой и работой, а иногда разыгрывал целые сценки».

Чтобы понять, как он оказался в той спальне, надо вернуться ещё на одно поколение назад.

Дед, который открывал школы

Деда Лона по матери звали Джонатан Ралстон Кеннеди. Он родился в 1824 году в Огайо, а в середине 1850-х вместе с большим семейным кланом перебрался в Канзас. У него с женой Мэри было трое детей, Эмма, Мэтти и Ориндж. Все трое не слышали.

Учить их в Канзасе было негде. Кеннеди с этим не смирился. Он познакомился с Филипом Эмери, глухим учителем из Индианы, и уговорил его открыть маленькую частную школу. Денег на неё, 250 долларов, заняли у родни Кеннеди. В 1861 году сняли скромный дом в Болдуин-Сити за пять долларов в месяц. Плату за учёбу нередко вносили продуктами. Из этой затеи выросла Канзасская школа для глухих, старейшее учебное заведение штата.

В 1873 году семья перебралась в молодой курортный городок Колорадо-Спрингс у подножия горы Пайкс-Пик. И Кеннеди всё начал заново. Территория Колорадо (штатом она тогда ещё не была) выделила пять тысяч долларов, и 8 апреля 1874 года в съёмном доме в центре города открылся Колорадский институт для обучения немых. Учеников в первом наборе было семеро. Трое из них были его собственными детьми.

Позже земельная компания генерала Уильяма Палмера, основателя города, подарила школе десять акров на холме, а с 1877 года там стали учить и слепых детей. Сегодня это Колорадская школа для глухих и слепых, и она работает до сих пор.

Сам Джонатан Кеннеди умер в 1883 году. В тот же год у его дочери Эммы родился второй сын.

Цирюльник, который не слышал клиентов

Отец будущего актёра, Фрэнк Чейни, родился 3 апреля 1852 года в городке Кэрролл в Огайо. Слышать он перестал в четыре года, после брюшного тифа. Эмма Кеннеди родилась осенью 1855 года в Лоренсе, в Канзасе, и не слышала с рождения.

Познакомились они в той самой школе, которую основал её отец. Для глухих Колорадо-Спрингс школа была не только местом учёбы, но и клубом, где собирались, знакомились и праздновали. 5 декабря 1877 года Фрэнк и Эмма поженились в доме её родителей.

Фрэнк стал цирюльником. По словам соседей, с 1884 года он никуда не уходил из одной и той же парикмахерской. Среди его клиентов, как выяснил Майкл Блейк, были самые богатые люди города: сам генерал Палмер и золотопромышленник Уинфилд Скотт Стрэттон, разбогатевший на приисках Крипл-Крика. Говорят, Лон потом посмеивался, что дела у отца шли так хорошо потому, что клиенты могли болтать в его кресле сколько угодно, а он ни разу не возразил.

Богатства это семье не принесло. Чейни жили бедно и часто переезжали. Блейк насчитал девять съёмных домов, в которых семья успела пожить, пока Лон не уехал из города. Это были рабочие кварталы у ручья Шукс-Ран, на улицах Уолнат и Спрус.

1 апреля 1883 года родился Леонидас Фрэнк. Он был вторым из четырёх детей. Старше был брат Джон, младше сестра Кэрри и брат Джордж.

Разговор глазами

Языком дома был язык жестов. Лон выучил его так же, как другие дети учат родную речь. Но очень скоро понял, что пальцы нужны не всегда.

«Я умел говорить пальцами, но, когда подрос, обнаружил, что в этом нет нужды. Мы разговаривали лицами, глазами», — вспоминал он много лет спустя.

Попробуйте пересказать человеку, который не слышит, ссору в лавке или смешной случай в школе. Слов нет, есть только лицо и тело. Нужно мгновенно стать и продавцом, и покупателем, и зевакой у двери, показать, кто злится, кто хитрит, а кто ничего не понял. Обычный ребёнок делает это раз в год, на школьном празднике. Лон делал это каждый день, и не ради игры.

При этом детство он потом называл «вполне счастливым». Сменил несколько начальных школ, гонял с мальчишками в спортивные игры, друзей у него было много. Ничего особенного будущий актёр в нём не обещал.

Всё изменилось в 1893 году.

Четвёртый класс

В тот год родился младший брат Джордж. После родов Эмма слегла. Врачи назвали её болезнь воспалительным ревматизмом: суставы опухали и болели так, что она уже не могла встать. Мать оказалась прикована к постели.

Отец с утра до вечера стоял за креслом в парикмахерской, иначе семье было не прожить. Кто-то должен был сидеть с матерью и с малышами, Кэрри и новорождённым Джорджем.

Этим кем-то стал Лон. Ему было десять, и он учился в четвёртом классе школы Линкольна. Из школы его забрали, и больше он туда не вернулся. Всё его официальное образование так и закончилось на четвёртом классе.

«По сути она была затворницей, — говорил о его матери Майкл Блейк. — Она не слышала и не говорила. Лон был её глазами, которыми она смотрела на внешний мир».

Есть и ещё одна подробность, о которой пишут историки кино. Ревматизм поразил у Эммы и руки. А значит, даже привычный язык жестов давался ей с трудом. По рассказам, в те годы мать и сын порой разговаривали одними глазами.

Вот тогда и появились те вечерние «спектакли». Мальчик возвращался с улицы, из лавки, со двора и приносил матери всё, что видел. Ему приходилось быть одновременно рассказчиком, актёром и всеми действующими лицами сразу. Блейк писал, что именно в этом ежедневном ритуале выросло всё, за что Чейни потом будут ценить критики: плавные, точные движения и необычайно выразительные руки.

Летом того же 1893 года на вершину Пайкс-Пик, нависающей над городом, поднялась приезжая преподавательница колледжа из Массачусетса Кэтрин Ли Бейтс. Вид с горы так её поразил, что она написала стихотворение «Америка прекрасная», ставшее потом одной из самых любимых песен страны. Мальчику из бедного квартала у подножия было не до гор. Но очень скоро гора станет его первой работой.

Гид на высоте четырёх километров

Три года Лон почти не отходил от материнской постели. Потом Кэрри и Джордж подросли, и он пошёл зарабатывать.

Сначала был Пайкс-Пик. Гора высотой больше четырёх тысяч трёхсот метров была главной достопримечательностью курорта. Каждое лето сюда съезжались туристы со всей Америки, и им нужны были проводники. Подросток Лон Чейни водил группы к вершине. О возрасте источники спорят: одни пишут, что он начал в двенадцать, другие, что в четырнадцать. Но в любом случае мальчишка, ещё недавно сидевший у кровати больной матери, теперь вёл за собой взрослых людей на одну из самых знаменитых вершин страны.

Летний заработок кончался вместе с сезоном. Нужно было ремесло на круглый год.

Родители были против сцены. Ремесло сыну подобрали надёжное: в альбоме «Скрин сикретс» 1930 года прямо написано, что из-за возражений родителей против театральной карьеры Лона отдали в ученики к декоратору интерьеров. Он научился клеить обои и стелить ковры. Работал в фирме Брауна «Обои и краски» на Норт-Техон-стрит, одной из главных улиц города.

В 1898 году в Колорадо-Спрингс случился большой пожар. Огонь начался на товарной станции железной дороги «Денвер и Рио-Гранде», ветер погнал его через кварталы, и среди прочего сгорел роскошный отель «Антлерс», гордость курорта. Когда отель начали восстанавливать, пятнадцатилетний Лон работал там в бригаде: клал ковры и клеил обои в новых номерах.

Днём обои. А вечером он шёл туда, куда его тянуло на самом деле.

Двадцать пять центов за вечер

Оперный театр Колорадо-Спрингс стоял на той же Норт-Техон, в доме номер 18. Как и многие «оперные театры» американской провинции, это была сцена для всех жанров, через которую проезжали гастролирующие труппы: драма, комедия, водевиль, музыкальные спектакли.

Старший брат Джон работал там рабочим сцены, а потом стал режиссёром-распорядителем, то есть человеком, который отвечал за всё, что происходит на подмостках и за кулисами. Через него Лон и попал за кулисы.

Лон стал «проп-боем», мальчиком при реквизите. Таскал стулья и бутафорские сундуки, подавал актёрам нужные вещи в нужную минуту, двигал декорации. Платили, по рассказам, двадцать пять центов за вечер. Иногда его выпускали на сцену статистом, в толпе, без единой реплики.

Человеку, выросшему среди людей, которые разговаривают лицом, такая школа давалась легко. Из-за кулис он видел, как работают актёры заезжих трупп, как они меняют лица перед выходом и что делает с залом точный жест. Театр был для него тем же, чем был дом: местом, где история рассказывается не словами.

«Маленький магнат»

В 1902 году девятнадцатилетний Лон наконец сдался театру. Он перешёл в оперный театр на постоянную работу и в том же году впервые вышел на сцену в настоящей роли, в постановке под названием «Маленький магнат». Играл комика, и местные отзывы были благосклонными.

По словам внука актёра, Рона Чейни, пьесу Лон сочинил вместе с братом Джоном. Правда, комическая опера с таким же названием к тому времени уже лет пятнадцать шла по американским сценам, её автором был композитор Уиллард Спенсер. Насколько версия братьев Чейни была своей, сегодня сказать трудно. Ясно одно: спектакль поехал по стране, и Лон поехал вместе с ним.

Так началась кочевая жизнь. Бродячие труппы, водевиль, музыкальные комедии, маленькие города Среднего Запада и Юга, разбитые дороги и шоу, которые то и дело разваливались прямо посреди гастролей. Лон был комиком и танцором, а когда нужно, рабочим сцены, костюмером, гримёром и постановщиком танцев. Если в труппе не хватало рук, руки находились у него.

В 1905 году в Оклахома-Сити на прослушивание в труппу пришла шестнадцатилетняя певица Клева Крейтон. Лону было двадцать два. Они поженились, а в феврале 1906 года у них родился сын, Крейтон Тулл Чейни. Много лет спустя мир узнает его как Лона Чейни-младшего, исполнителя роли Человека-волка.

Семья ещё несколько лет колесила с гастролями, а в 1910 году осела в Калифорнии. Здесь Лон работал режиссёром-распорядителем, постановщиком танцев и актёром, в том числе в популярной комической труппе «Колб и Дилл». Ему было двадцать семь, за плечами восемь лет сцены, и ни одной громкой роли.

Кино от безысходности

В 1913 году брак Лона распался. Для него это обернулось ещё и тем, что театральная карьера в Лос-Анджелесе фактически закончилась.

Нужно было кормить сына, и Чейни пошёл туда, куда уважающий себя театральный актёр того времени шёл неохотно, в кино. Немые фильмы тогда снимали быстро и дёшево, десятками, и людям со сценическим опытом там находилась работа. Его взяли на студию Universal, на мелкие и характерные роли.

Тридцатилетний Чейни быстро понял, что в кино таких, как он, много. Выделиться ему помог навык, которого у других не было. Он умел гримироваться. Специальных гримёров на студиях тогда ещё не держали, каждый актёр рисовал себе лицо сам, и чаще всего дело ограничивалось накладной бородой для злодея. Чейни же умел превратиться в старика, бродягу, сыщика или громилу. Краски и инструменты он носил в обычном ланчбоксе, жестяной коробке для обеда. Позже их место займёт большой гримёрный чемоданчик, который после его смерти вдова передаст в музей округа Лос-Анджелес.

Режиссёры быстро поняли, что Чейни можно поставить на любую роль. Особенно ему покровительствовала супружеская пара постановщиков Universal, Джо Де Грасс и Ида Мэй Парк. Они давали ему роли всё крупнее и всё чаще подталкивали к мрачным, странным персонажам. С 1912 по 1917 год он снялся в десятках фильмов, иногда сам писал сценарии и сам ставил картины.

В 1915 году он женился второй раз, на Хейзел Гастингс, хористке из той же труппы «Колб и Дилл». Вместе они забрали к себе десятилетнего Крейтона, который после развода родителей жил по пансионам и интернатам.

А годом раньше, 8 апреля 1914 года, в Колорадо-Спрингс умерла Эмма Чейни. Ей было пятьдесят восемь. Сын, который когда-то три года заменял ей весь внешний мир, был в тот момент одним из многих актёров Universal на эпизодах и вторых ролях. Славы его она не увидела.

Сто долларов в неделю

К 1917 году Чейни был на Universal заметной фигурой. Ролей у него было всё больше, и всё заметнее. А платили ему всё так же скромно.

Он пошёл к руководителю студии Уильяму Систрому просить прибавки. Ответ вошёл во все его биографии:

— Ты никогда не будешь стоить больше ста долларов в неделю, — сказал Систром.

Чейни ушёл со студии. Первый год на вольных хлебах дался тяжело: он снова перебивался небольшими ролями. Перелом случился в 1918 году, когда звезда вестернов Уильям С. Харт позвал его на большую роль злодея в фильм «Риддл Гоун». Именно после этой картины в киноиндустрии впервые всерьёз заговорили о Чейни как о большом характерном актёре.

А потом пришла «Лягушка».

Проба в кабинете режиссёра

Режиссёр Джордж Лоун Такер в 1919 году снимал для Paramount фильм «Чудотворец». Сюжет был такой: банда мошенников приезжает в маленький город, где живёт старик-целитель, и решает нажиться на чуде. Один из жуликов, акробат-«человек-змея» по прозвищу Лягушка, должен изобразить калеку, которого старик «исцелит» на глазах у толпы.

Роль была трудная. Нужен был актёр, который покажет на экране, как перекрученное болезнью тело распрямляется сустав за суставом, и при этом так, чтобы зал поверил.

Чейни пришёл на пробу прямо в кабинет режиссёра. И там начал выворачивать руки, ноги и всё тело так, что Такер, по воспоминаниям, был потрясён. Роль Лягушки досталась ему.

Фильм вышел 29 августа 1919 года и стал вторым по сборам фильмом года. Многие и сегодня уверены, что у Чейни какие-то особенные суставы или что он умеет выводить себе плечи из сустава. Ничего такого у него не было. Было тело, которое с детства привыкло говорить вместо голоса.

Ему было тридцать шесть. Америка наконец узнала, кто такой Лон Чейни.

Дальше роли посыпались одна за другой. В «Наказании» 1920 года он сыграл гангстера без ног: туго подвязывал собственные голени к бёдрам и передвигался на коленях в специальных приспособлениях. Ремни пережимали кровоток, и снимать его можно было лишь минут по десять подряд. Он играл слепых, калек, бандитов, стариков, китайцев, клоунов. В Америке ходила шутка: «Не дави таракана, вдруг это Лон Чейни».

Горбун за две с половиной тысячи

Ещё в 1921 году Чейни загорелся «Собором Парижской Богоматери» Виктора Гюго. Он добился прав на экранизацию и хотел сыграть звонаря Квазимодо. В итоге фильм взялась делать Universal, та самая студия, где ему когда-то пообещали, что больше ста долларов он стоить не будет.

Теперь ему платили две с половиной тысячи долларов в неделю. Ровно в двадцать пять раз больше «потолка», который назначил ему Систром.

Грим Квазимодо он придумал и сделал сам. Горб, сбруя, накладки на лицо, вставные зубы, всё это по нескольку часов надевалось перед съёмкой. Сколько весил горб, биографы пишут по-разному: называют от двадцати до пятидесяти фунтов, то есть примерно от девяти до двадцати трёх килограммов. Сходятся в одном: таскать его по декорациям собора приходилось целыми днями, да ещё и карабкаться.

Премьера «Горбуна из Нотр-Дама» прошла 2 сентября 1923 года в нью-йоркском театре «Астор». Бюджет был огромный по тем временам, миллион с четвертью долларов, и картина стала самым успешным немым фильмом в истории Universal. Журнал «Мувинг пикчер уорлд» назвал игру Чейни «чудом сочувственной актёрской игры», а «Экзибиторс трейд ревью» написал, что такого грима экран ещё не знал и, скорее всего, никогда больше не узнает.

Лону Чейни было сорок лет. Двадцать один год он к этому шёл со сцены оперного театра Колорадо-Спрингс.

Лицо, которое прятали до премьеры

В 1922 году глава Universal Карл Леммле отдыхал в Париже и познакомился там с писателем Гастоном Леру. Леру подарил ему свой роман «Призрак оперы». Леммле прочитал его за одну ночь и купил права. Он с самого начала видел в главной роли только одного актёра.

После «Горбуна» Чейни дали полную свободу в гриме. Образцом он взял иллюстрацию из книги и построил лицо Эрика, изуродованного гения, живущего в подземельях Парижской оперы. Голый череп, провалы глазниц, вздёрнутый нос, кривые гнилые зубы. Сам он потом говорил об этом так:

«Мёртвую голову в этой роли я сделал без всякой маски. Всё дело было в красках нужных оттенков, положенных в нужных местах».

На самом деле в ход шло не только это. За щёки закладывались валики ваты, на голову надевалась шапочка, имитирующая лысый череп, в ноздри вставлялись проволочные распорки, которые задирали нос. Работать в таком гриме было больно. Студия держала его в строгом секрете: ни одной фотографии Призрака без маски до премьеры не публиковали.

Нью-йоркская премьера прошла 6 сентября 1925 года всё в том же «Асторе». Когда героиня срывала с Призрака маску, зал видел его лицо раньше неё. Газеты того времени писали, что женщины теряли сознание, дети плакали, а взрослые мужчины выходили на воздух. Даже если половина этого была рекламой, вторая половина была правдой: старики и через десятилетия вспоминали, как в детстве впервые увидели это лицо.

Чейни было сорок два. Его называли «человеком с тысячью лиц», и это прозвище осталось с ним навсегда.

Без единого слова о себе

Публика знала тысячу его лиц и почти ничего не знала о нём самом. Чейни не ходил на голливудские вечеринки, почти не давал интервью и не любил рассказывать о детстве.

«Вся моя карьера была посвящена тому, чтобы люди меня не знали. Я годами строил вокруг себя тайну, и она мой капитал», — сказал он однажды.

И ещё одна его фраза: «Между фильмами Лона Чейни не существует».

Но кое-что он всё-таки объяснял. В 1925 году в автобиографической статье для журнала «Муви» он написал о своих героях:

«Я хотел напомнить людям, что даже в самых опустившихся существах может жить способность к высшему самопожертвованию. Искалеченный нищий с улицы может носить в себе самые благородные идеалы».

Его горбуны, калеки, уроды почти всегда оказывались на экране людьми, которых мир не захотел понять. Писатель Рэй Брэдбери, выросший на его фильмах, говорил, что история Лона Чейни это история безответной любви, страха, что тебя никогда не полюбят и что мир отвернётся от той части тебя, которая кажется уродливой.

Показ для тех, кто не слышит

В том же 1925 году Чейни устроил особый показ «Призрака оперы». Зрителями были ученики Колорадской школы для глухих и слепых, той самой, которую основал его дед и в которой когда-то познакомились его родители.

Кино в 1925 году ещё было немым, и глухой зритель понимал его наравне со всеми: всё рассказывали лица, руки и титры. На экране перед глухими детьми был человек, который выучил этот язык дома, ещё ребёнком, а отточил у кровати своей матери. Через пару лет в кино придёт звук, и глухим зрителям оно станет понятно лишь наполовину.

Отец, Фрэнк Чейни, успел увидеть сына знаменитым. Он умер 11 апреля 1927 года, вскоре после своего семьдесят пятого дня рождения. Его похоронили на кладбище Форест-Лаун в Глендейле. Мать, Эмма, лежит на кладбище Эвергрин в Колорадо-Спрингс.

Пять голосов

С приходом звукового кино Чейни долго тянул. Он боялся, что голос разрушит тайну, которую он строил годами. Только в 1930 году он согласился сняться в звуковой версии своего же фильма «Несвятая троица» о чревовещателе-мошеннике.

И тут человек, всю жизнь молчавший на экране, заговорил сразу пятью голосами. Он подписал официальное заявление о том, что чревовещатель, старуха, попугай, кукла и девушка в этом фильме говорят его голосом.

Это была его последняя роль. Ещё на съёмках предыдущего фильма он тяжело заболел, а в конце 1929 года у него нашли рак. 26 августа 1930 года Лон Чейни умер в Лос-Анджелесе. Ему было сорок семь. Его похоронили в Форест-Лаун, рядом с отцом. Склеп по его воле остался без надписи.

Во время похорон все студии и конторы Metro-Goldwyn-Mayer, где он работал последние пять лет, на две минуты замолчали.

Для человека, чей путь начался с трёх лет молчаливых рассказов у постели матери, проводить его тишиной было, пожалуй, самым правильным.