Двадцатилетний парень лежал в постели и не мог встать. Болезнь уложила его надолго, на месяцы. Работа в конторе встала, прогулки кончились, за окном тянулся серый северный городок, где осенью и зимой темнеет рано.
Однажды мать принесла ему коробку.
Внутри лежали тюбики масляной краски, кисти, а на дне две маленькие цветные картинки для копирования. На одной было мельничное колесо, на другой въезд в деревушку. Такие наборы продавали любителям, чтобы те учились, перерисовывая готовое.
Он открыл коробку, чтобы убить время. А вышло так, что время с этого дня больше не убивал никогда.
«С того момента, как у меня в руках оказалась эта коробка с красками, я понял: вот она, моя жизнь», — скажет он много лет спустя. И добавит, что бросился в живопись, «как зверь бросается к тому, что любит».
Отцу вся эта затея не нравилась с самого начала.
Парня звали Анри Матисс.
Городок ткачей
Родился он 31 декабря 1869 года в Като-Камбрези, на севере Франции. Детство прошло по соседству, в Боэн-ан-Вермандуа. Плоская равнина, свекольные поля, дожди, холодный ветер. В Боэне жили ткачеством: в домах стучали станки, а готовые ткани уходили в Париж. Предки Матисса по отцовской линии тоже были ткачами.
Отец, Эмиль-Ипполит Матисс, держал лавку. Торговал зерном и семенами, а заодно и красками для домов. Дела шли хорошо, семья жила зажиточно. Анри был старшим сыном, и в городке все понимали, кто со временем встанет за прилавок.
Мать, Анна Элоиза, была из тех женщин, про которых говорят «с золотыми руками». Она расписывала фарфор, мастерила шляпки. Когда покупатели приходили за краской для стен, именно она подбирала и смешивала нужный оттенок. Биографы потом не раз задумывались: мальчик с детства видел, как из двух скучных цветов получается третий. Не оттуда ли всё началось?
Но тогда никто ничего не гадал. Крепким здоровьем Анри не отличался. Подростком его отправили в лицей в соседний Сен-Кантен, где он проучился до семнадцати. Отличником не был, художником себя не воображал. Рисовать особенно не рвался.
«В моей семье не было художников, в наших краях не было ни одного художника», — вспоминал он.
Контора стряпчего
В 1887 году, в семнадцать с небольшим, Анри уехал в Париж учиться на юриста. Профессия солидная, при бумагах, с верным куском хлеба. Для сына торговца лучше и не придумаешь.
Экзамены Анри сдал и вернулся в Сен-Кантен. С 1889 года он служил клерком в адвокатской конторе.
Служба была из тех, про которые потом стараются не вспоминать. С утра до вечера он переписывал судебные бумаги. Сухие, однообразные, одна как другая, и конца им не было.
Чтобы не заснуть над ними, двадцатилетний клерк придумал себе развлечение. Из стеклянной трубочки он плевался шариками замазки в прохожих под окном конторы. А на полях одного из документов, что сохранились с тех времён, остался его рисунок: цветок ириса.
Со стороны жизнь выглядела устроенной. Молодой человек из хорошей семьи, с дипломом, на службе. Лет через десять свой кабинет, через двадцать уважение всего Сен-Кантена. Именно этого для него и хотели.
Только сам клерк от этой службы тосковал. Биографы пишут, что работа казалась ему нудной и вызывала тревогу, которую он не мог себе объяснить.
А потом он заболел.
Коробка с мельничным колесом
В 1890 году, когда Анри было двадцать, его скрутил тяжёлый приступ. Почти все биографы называют это аппендицитом. Сам Матисс с годами описывал болезнь по-разному, но суть от этого не меняется: он надолго слёг, не мог ни работать, ни толком ходить. Потянулись долгие недели в постели.
Рядом оказался человек, который и подтолкнул его к краскам. Звали его Леон Бувье, и он был любителем: писал маслом пейзажи, копируя их с цветных картинок. Он и посоветовал Анри попробовать самому. Всё лучше, чем пялиться в потолок.
Идея дошла до родителей. Вот как сам Матисс потом об этом рассказывал:
«Отцу эта мысль не нравилась, но мать взяла на себя смелость купить мне коробку красок. На дне лежали две маленькие цветные картинки: на одной мельничное колесо, на другой въезд в деревушку».
Он начал с того, что честно перерисовал обе.
И тут случилось то, чего в семье не ждал никто. Парень, который годами не проявлял к рисованию особого интереса, вдруг перестал замечать время. Он сидел над холстом часами и думать забыл про контору.
Позже он описал это состояние словами, которые потом будут цитировать в каждой книге о нём. Живопись стала для него «своего рода раем», в котором он был «совершенно свободен, один, спокоен».
Спокоен. Это говорил человек, которого от переписывания исков бросало в тревогу.
Подпись задом наперёд
В июне 1890 года он закончил свою первую самостоятельную картину. «Натюрморт с книгами»: несколько томов на столе, приглушённые бурые тона. Ничего похожего на того Матисса, которого потом узнает весь мир.
Подписал он её странно: «Essitam». Это его фамилия, прочитанная задом наперёд. Как будто сам ещё не решался поставить под холстом настоящее имя.
Болезнь отступила, и клерк вернулся в контору. Но теперь у него была вторая жизнь. Он записался на ранние занятия в школу рисования Кантена де Латура в Сен-Кантене. Школа готовила рисовальщиков узоров для ткацких фабрик, а занятия шли рано утром, до начала рабочего дня. Утром рисунок, днём бумаги, вечером снова краски.
В родном Боэне на это смотрели косо. Взрослый мужчина с юридическим дипломом, наследник солидной лавки, а возится с красками, как ребёнок. Здоровье слабое, в дело отца не пошёл, карьеру в конторе делать не спешит. В городке за ним закрепилось обидное прозвище, «le sot Matisse», то есть «дурачок Матисс».
Для маленького северного городка затея молодого человека выглядела не просто странной. Для многих это был позор.
Разговор с отцом
Разговор, которого Анри побаивался, всё-таки состоялся. Ему было двадцать один, и он сказал отцу, что уходит из конторы и хочет учиться живописи в Париже.
Годы спустя Матисс объяснял, почему для отца это прозвучало так страшно:
«Отец оплатил мою учёбу на юриста. Когда я сказал: „Я хочу быть художником“, это было всё равно что сказать ему: всё, что ты делаешь, бессмысленно и никуда не ведёт».
Дома ему говорили то, что говорили бы в любой трудолюбивой торговой семье:
— Это ремесло для голодранцев, слышишь? Умрёшь с голоду.
Отец грозил лишить его всякой поддержки. Споры были жестокие. И всё-таки в них победил сын, а помогла ему, как и в случае с коробкой красок, мать. По её настоянию отец согласился назначить Анри небольшое содержание, чтобы тот не пропал в Париже в первый же месяц.
В октябре 1891 года Матисс уехал в столицу. Ему было двадцать один, и он бросался в работу «очертя голову», как сам потом говорил. Всю юность он слышал в семье одно и то же: «Скорее! Скорее!» Вот и теперь он спешил, толкаемый силой, которую сам не мог объяснить.
«Рисовать вы не будете никогда»
В Париже он записался в академию Жюлиана, частную школу, где готовились к вступительным экзаменам в Школу изящных искусств. Вёл занятия Вильям Бугро, одна из главных знаменитостей тогдашней живописи. Его гладкие, словно фарфоровые нимфы и ангелы продавались за огромные деньги.
Матисс старался изо всех сил. Рисовал углём гипсовые головы, обнажённую натуру, как было положено.
Бугро посмотрел на его работу и, как рассказывают биографы, вынес приговор:
— Вам нужно учить перспективу. Но сначала научитесь держать карандаш. Рисовать вы не будете никогда.
Для провинциала, который только что разругался с отцом и поставил на кон всё, это был удар под дых.
В январе 1892 года Матисс принёс на первый тур вступительного экзамена в Школу изящных искусств рисунок углём, обнажённую фигуру. И провалился.
Учитель, который уводил с дороги
Спас его человек, которого, казалось бы, меньше всего можно было ждать в роли спасителя. Гюстав Моро, пожилой художник, писавший загадочные мифологические картины в золоте и драгоценных камнях, вёл мастерскую при той самой Школе изящных искусств.
Моро заметил молодого северянина и лично добился, чтобы тот занимался у него в мастерской. Без экзамена, вольным слушателем.
Это была удача, которая случается раз в жизни. Моро не ломал учеников под себя. Он гнал их в Лувр копировать старых мастеров, а потом отпускал на улицу писать с натуры. Матисс сделал в Лувре четыре копии с картин Шардена, своего любимого художника, и много других.
Моро повторял ученикам, что цвет нужно продумать, увидеть во сне, вообразить. А Матиссу однажды сказал фразу, которая звучит сегодня как пророчество:
— Вы упростите живопись.
Сам Матисс вспоминал учителя с огромной благодарностью. «Он не выводил нас на правильные дороги, он уводил нас с дорог. Он нарушал наш покой», — говорил он.
В эти годы он встретил друзей на всю жизнь. Одним из них был Альбер Марке, невысокий застенчивый парень, прихрамывавший с детства; потом они годами писали бок о бок. Другим был Жорж Руо, тоже ученик Моро.
А на официальный экзамен Матисс продолжал ходить, и продолжал проваливаться. Провал, ещё провал. Только в 1895 году, с какой-то там по счёту попытки, в двадцать пять лет, его наконец приняли в Школу изящных искусств официально.
Чердак на набережной
Жил он бедно. Снимал мансарду на набережной Сен-Мишель, дом 19, прямо над Сеной. Из окна был виден Нотр-Дам, и Матисс писал его снова и снова, в разный час и в разную погоду.
Там же, в Париже, он сошёлся с молодой натурщицей Каролиной Жобло, которую все звали Камиллой. 31 августа 1894 года у них родилась дочь Маргерит. Денег по-прежнему не было, отцовское содержание уходило на холст, краски и хлеб.
А потом пришёл первый успех, и пришёл он с неожиданной стороны. В 1896 году Матисс выставил пять картин в Салоне Национального общества изящных искусств. Две из них купило государство. Картины были спокойные, в приглушённых тонах, вполне в духе того, чему его учили. Казалось, из «дурачка Матисса» наконец выходит солидный, признанный художник.
И тут он всё испортил. По крайней мере, так это выглядело со стороны.
Тем же летом он отправился на остров Бель-Иль у берегов Бретани и познакомился там с австралийским художником Джоном Расселом. Рассел дружил с Ван Гогом, которого тогда почти никто не знал, и подарил Матиссу его рисунок. Он объяснял молодому французу теорию цвета, показывал, как работают импрессионисты. Матисс потом называл Рассела своим учителем.
После этого лета его палитра изменилась полностью. Бурые и серые тона ушли. Пришёл чистый яркий цвет.
Амели
В 1897 году на свадьбе у знакомых в Париже Матисса случайно посадили рядом с молодой женщиной из Тулузы. Её звали Амели Парейр. Высокая, темноволосая, с сильным характером.
8 января 1898 года они поженились. Амели приняла в дом маленькую Маргерит и растила её как родную. Медовый месяц провели в Лондоне: Камиль Писсарро посоветовал Матиссу посмотреть там картины Тёрнера. Потом были полгода на Корсике, где яркое южное солнце довершило то, что начал Рассел. В январе 1899-го родился сын Жан, в июне 1900-го второй сын, Пьер.
Кормить семью живописью не получалось. Кормила Амели. В 1899 году она открыла на улице Шатоден шляпную мастерскую, и семья поселилась в маленькой квартирке неподалёку. Пока жена шила шляпки на продажу, муж писал картины, которые никто не покупал.
А ещё он влезал в долги ради чужих картин. В 1899 году у торговца Амбруаза Воллара он купил небольшое полотно Сезанна «Три купальщицы». Денег на него, по сути, не было. Но Матисс держал эту картину при себе больше тридцати пяти лет, а в 1936 году подарил её парижскому музею Пти-Пале. Он писал, что в самые трудные минуты его художнической судьбы она поддерживала его морально.
Самый чёрный год
1902 год семья запомнила надолго. Родители Амели оказались втянуты в громкую финансовую аферу чужих людей и стали в ней крайними. Отца Амели арестовали. По словам биографа Хилари Сперлинг, Матисс остался единственным кормильцем большой семьи из семи человек.
Здоровье Амели не выдержало, шляпную мастерскую пришлось закрыть. Денег не стало совсем. Матиссы уехали к его родителям, в тот самый Боэн, где соседи и так считали его неудачником.
Трудно придумать для тридцатидвухлетнего мужчины картину унизительнее. Уехал из городка дурачком, вернулся с женой, тремя детьми и без гроша, да ещё и с холстами, которые никто не берёт.
Но писать он не бросил.
В 1904 году торговец Воллар устроил ему первую персональную выставку. Лето Матисс провёл в Сен-Тропе у художника Поля Синьяка. А в 1905-м уехал в Коллиур, рыбацкий городок у испанской границы, где к нему присоединился молодой Андре Дерен. Там, под средиземноморским солнцем, они писали так, как до них не писал никто: красные деревья, зелёные лица, фиолетовые тени.
Дикие
Осенью 1905 года в Париже открылся Осенний салон. Матисс, Дерен, Марке, Вламинк и их друзья оказались в одном зале. В том же зале стояла аккуратная скульптура в духе итальянского Возрождения.
Главной мишенью публики стала картина Матисса «Женщина в шляпе». Это был портрет Амели. На ней огромная шляпа, скорее всего её собственной работы, а лицо написано полосами зелёного, розового и жёлтого. Перед холстом толпились, смеялись, возмущались. Критик Камиль Моклер написал, что публике швырнули в лицо горшок с краской.
17 октября 1905 года критик Луи Воксель в газете «Жиль Блас» оглядел тот самый зал, увидел среди буйства красок скромную скульптуру и бросил: «Донателло среди диких зверей!» По-французски дикие звери — «les fauves». Насмешка прилипла. Так появилось слово «фовизм», а Матисса стали называть королём «диких».
Амели на всё это смотрела с удивительным спокойствием. «Я в своей стихии, когда горит дом», — говорила она.
А «Женщину в шляпе» купили. Американец Лео Стайн, брат писательницы Гертруды Стайн, признавался, что это был «самый мерзкий мазок краски», какой он видел в жизни. И всё-таки они с сестрой заплатили за картину 500 франков. Для семьи, которая совсем недавно сидела без гроша у родителей в Боэне, это были настоящие деньги. А главное, это была первая серьёзная вера в него со стороны.
Коробка, с которой всё началось
Матиссу было тридцать пять. Пятнадцать лет прошло с тех пор, как больной клерк открыл коробку с мельничным колесом на дне.
Дальше будет слава. Через несколько лет московский коллекционер Сергей Щукин закажет ему два огромных панно, «Танец» и «Музыку». Картины Матисса разойдутся по музеям всего мира. Критики, которые смеялись над «дикими», будут писать о нём книги.
А Бугро, сказавший когда-то, что рисовать этот провинциал не будет никогда, останется в истории в том числе и как учитель, который его не разглядел.
Уже знаменитым Матисс не раз возвращался в рассказах к тому году, когда лежал в постели. К сырому северному городку, к скучной конторе, к отцу, который был против. И к матери, которая, не споря ни с кем, просто пошла и купила сыну коробку красок.
«С того момента, как у меня в руках оказалась эта коробка, я понял: вот она, моя жизнь».
