На третьем такте Римма Павловна хлопнула ладонью по крышке пианино, и двадцать один человек замолчал разом, как будто выдернули вилку из розетки.
— Журавлёв, — сказала она. — Ещё раз. С начала.
Шла генеральная репетиция. Вторник, без двадцати семь вечера, второй этаж Дома культуры вагоноремонтного завода. За высокими окнами стоял ранний ноябрьский мрак, по стёклам ползли жёлтые отсветы от проходной. В зале пахло мастикой для паркета, пылью от бархатного занавеса и чьими-то мандаринами. Хор стоял на сцене в концертном: женщины в синих сарафанах с белыми рукавами, мужчины в белых рубахах с красной вышивкой по вороту. До областного смотра оставалось девять дней.
Римме Павловне Голиковой шёл шестьдесят второй год. Тридцать один из них она вела народный хор «Околица». Пришла сюда девчонкой после музыкального училища, на полставки, когда в хоре было сорок человек и заводской автобус возил их по всей области. Теперь осталось двадцать один. Семнадцать женщин: бухгалтерия, столовая, отдел технического контроля, две медсестры из заводского здравпункта, пенсионерки, которые пели здесь ещё при прежнем директоре. И четверо мужчин. Два баса, Гена Сомов из депо и Виктор Семёнович, бывший мастер литейки. Один баритон, тихий наладчик Олег. И тенор.
Тенор был один. Степан Журавлёв.
Римма Павловна носила очки на цепочке и вязаную кофту с глубокими карманами. В правом кармане всегда лежал камертон, стальная вилочка с потёртой ножкой. Ей его подарила преподавательница хорового дирижирования, когда Римма защитила диплом. Перед каждой песней без сопровождения Римма Павловна стучала камертоном о колено, подносила к уху, слушала и тихо пропевала хору ноту. Тридцать один год одним и тем же движением.
Смотр был не простой. Раз в пять лет коллектив обязан подтверждать звание «народный». Звание давало хору ставку руководителя, ставку концертмейстера, деньги на костюмы и автобус на выезды. Без звания «Околица» превращалась в кружок по интересам, который ведут на общественных началах. А новый директор завода, Шатров, ещё в сентябре ходил по Дому культуры с двумя мужчинами в одинаковых куртках и прикидывал, сколько можно взять в месяц, если сдать второй этаж под мебельный салон.
— Звание подтвердите, будем говорить, — сказал он тогда Римме Павловне в коридоре. — Не подтвердите, сами понимаете. Я не филармония.
Порог был семьдесят пять баллов из ста. Пять лет назад «Околица» набрала семьдесят девять. Всю дорогу домой Римма Павловна тогда сидела в автобусе с закрытыми глазами и никому не говорила, как у неё колотилось сердце.
Степан пришёл в хор в августе.
На День железнодорожника завод гулял во дворе, у старого депо. Официальный концерт отыграли, начальство уехало, и у мангалов остались свои. Римма Павловна уже шла к проходной, когда за спиной кто-то запел «Ой, то не вечер». Пели человек десять, нестройно, кто во что горазд. И над всеми ними поднимался один голос. Высокий, светлый, чистый, как стекло, по которому провели мокрым пальцем. Он брал верхние ноты легко, без натуги, будто для смеха.
Римма Павловна развернулась и пошла на голос.
У мангала стоял широкоплечий мужик лет тридцати пяти в майке и рабочих штанах, с шампуром в руке. Лицо красное от жара, уши торчат, на предплечье след от старого ожога. Сварщик из третьего цеха. Она дождалась, пока он допоёт, и сказала:
— Завтра в шесть. Дом культуры, второй этаж. Не опаздывать.
— Это вы мне? — удивился сварщик.
— Тебе, — сказала Римма Павловна. — Как фамилия?
— Журавлёв, — ответил он. — Степан. А зачем?
— Петь, — сказала она и ушла.
Мужики у мангала хохотали до икоты. Степан пришёл на следующий день. Ровно в шесть, в чистой рубашке, с мокрыми ещё волосами, и долго топтался в дверях, не зная, куда деть руки.
Ему было тридцать четыре года. Сварщик пятого разряда, жил в заводском общежитии на Локомотивной, в комнате на двоих с вечно спящим машинистом. Нот не знал. В музыкальной школе не учился ни дня. Пел всю жизнь, сколько себя помнил, в армии, в душевой после смены, на рыбалке, в электричке, пока не шикнут. А в хоре оказался первый раз.
И первые две недели всё было хорошо.
Потом Степан освоился. И стал петь так, как пел у мангала.
Хор пел, а он пел над хором. Громче всех, ярче всех, со своими завитушками, которые придумывал на ходу. Там, где по партии стояла одна долгая нота, у Степана получались три, с переливом, с подъёмом. Женщины в первом ряду переставали слышать друг друга. Басы сбивались. Олег-наладчик однажды после репетиции сказал в раздевалке: «Я рядом с ним сам себя не слышу. Пою наугад».
— Журавлёв, — говорила Римма Павловна. — Тише.
— Да я тихо, Римма Павловна.
— Тише, чем тихо.
Он кивал. И на следующем куплете опять взлетал над всеми, как петух над забором.
У Риммы Павловны было одно правило, которое знал наизусть каждый, кто хоть месяц простоял в «Околице». Она повторяла его на первом занятии каждому новенькому и потом ещё раз в год всем сразу. «Хор — это когда тебя не слышно, а без тебя нельзя». Степан его тоже слышал. И даже, кажется, запомнил. Только не понимал.
К ноябрю он стал опаздывать. В цехе пошли сверхурочные, завод взял большой заказ на ремонт полувагонов, и сварщиков ставили по двенадцать часов. Степан прибегал на репетицию к семи вместо шести, с серым лицом, пахнущий окалиной, переодевался прямо в коридоре. Пел зло, через силу, и от этого ещё громче.
В тот вторник он опоздал на сорок минут.
Римма Павловна ничего не сказала. Дождалась, пока он застегнёт концертную рубаху и встанет на своё место, в центр второго ряда. Подняла руки. Дала ноту камертоном.
Программа на смотр была из трёх песен. Последней шла «Ой, то не вечер», без сопровождения, с запевом. Запев был Степанов. Первую строку он пел один, на весь зал, и только потом вступал хор. Ради этого запева Римма Павловна и переложила песню заново ещё в сентябре.
Степан запел. Красиво, спорить было не с чем. Но на слове «вечер» он опять потянул ноту вверх, закрутил её, задержал, будто ждал аплодисментов. Хор вступил вразнобой. Кто-то в первом ряду сбился и замолчал.
Римма Павловна хлопнула ладонью по крышке пианино.
— Журавлёв. Ещё раз. С начала. Без кренделей.
— Каких кренделей? — спросил Степан.
— Вот этих, — сказала она и пропела, передразнивая, его переливы. Получилось похоже. В заднем ряду кто-то хмыкнул.
Степан покраснел так, что красными стали даже уши.
— Людям нравится, — сказал он. — На День железнодорожника мужики плакали.
— У мангала пой как хочешь, — ответила Римма Павловна. — А здесь двадцать один человек. И каждый должен себя слышать.
— Да кого тут слышать? — вдруг сказал Степан. Сказал громко, на весь зал, тем самым голосом, которым брал верхние ноты. — Двадцать тёток и я. Вот и весь ваш хор.
Стало так тихо, что из-за стены донеслось, как в соседнем классе кто-то гоняет на баяне гамму.
Люба Кротова, кладовщица из инструментального склада, стояла в первом ряду прямо перед Степаном. Ей был сорок один год, она пела в «Околице» девятый год и за все девять лет ни разу не открыла рта громче соседки. Люба опустила голову и стала смотреть на свои туфли. Медсестра Зоя рядом с ней сжала губы в нитку. Виктор Семёнович, бывший мастер литейки, кашлянул в кулак.
Римма Павловна медленно закрыла крышку пианино.
— Журавлёв, — сказала она ровным голосом, совсем без злости. — Рубаху сними. Повесь на стул. На смотр ты не едешь.
— Чего? — не понял Степан.
— Того. Рубаху на стул и до свидания.
Степан постоял секунды три. Потом сдёрнул рубаху через голову, не расстёгивая. Ворот затрещал. Он швырнул её на стул у края сцены, рубаха повисла на спинке одним рукавом до пола.
— Да подавитесь вы своим званием, — сказал он и пошёл к выходу в одной майке.
Дверь в коридор хлопнула так, что звякнули стёкла в шкафу с грамотами.
Хор стоял и молчал. Римма Павловна сняла очки, протёрла их краем кофты и снова надела.
— Кротова, — сказала она. — Запев твой.
Люба подняла голову.
— Римма Павловна, вы что, — проговорила она шёпотом. — Я не смогу. Я в жизни одна не пела. Ни разу.
— Сможешь, — сказала Римма Павловна. — С начала. Все по местам.
Люба попробовала. Голос у неё вышел маленький, дрожащий, на полтона ниже, чем надо. Хор вступил и вытянул её. Потом ещё раз. И ещё. До половины десятого они гоняли «Ой, то не вечер», пока у Любы не перестали трястись колени.
Когда все ушли, Римма Павловна осталась в зале одна. Выключила верхний свет, оставила только лампу над пианино. Собрала ноты в папку. Задвинула стулья. На стуле у края сцены висела белая рубаха с красной вышивкой по вороту. Один рукав лежал на полу. Пуговица у ворота держалась на одной нитке.
Римма Павловна подошла к стулу, постояла над рубахой и рукав с пола подняла. А саму рубаху не тронула.
Наутро уборщица тётя Шура спросила, куда деть мужскую рубаху со сцены, в костюмерную или в кладовку.
— Пусть висит, — сказала Римма Павловна.
Рубаха провисела на стуле девять дней.
Все девять дней хор репетировал вокруг неё. Каждый вечер, без выходных, с шести до половины десятого. Хористки косились на рубаху, как на забытый кем-то чемодан на вокзале, и обходили стул стороной. Никто ни разу не спросил вслух, зачем она там висит.
С Любой Римма Павловна возилась отдельно, по полчаса до общей репетиции. Голос у Любы оказался честный, грудной, тёплый, как у деревенских певиц со старых пластинок. Только очень тихий. И первая нота каждый раз выходила у неё мимо, будто Люба боялась её взять.
— Ты не бойся, — говорила Римма Павловна. — Ты её не бери. Ты её отдай.
— Кому отдай? — не понимала Люба.
— Залу. Ты не для себя поёшь, а для них. Вот им и отдай.
К пятнице Люба попадала в ноту семь раз из десяти. К понедельнику восемь. За спиной у Риммы Павловны в раздевалке шептались, что «провалимся», что «без Журавлёва это не запев, а колыбельная», что «Римма из гордости хор угробит». Римма Павловна всё это слышала. Двери в Доме культуры были тонкие.
Шатров позвонил в среду.
— Римма Павловна, слышал, вы там тенора разогнали, — сказал он в трубку, жуя что-то. — Смелое решение. Вы понимаете, что в субботу решается?
— Понимаю, — сказала Римма Павловна.
— Ну-ну, — сказал Шатров и отключился.
Степан на репетиции больше не приходил. В цеху он работал свои двенадцать часов и с мужиками про хор не разговаривал. Только однажды в заводской столовой к нему за стол сел с подносом Гена Сомов из депо, бас «Околицы».
— Извинился бы, Стёп, — сказал Гена, не поднимая глаз от котлеты.
— Перед кем? — спросил Степан. — Она меня выгнала. При всех.
— А ты при всех что сказал?
Степан ничего не ответил, допил компот и ушёл.
Смотр был в субботу, в областном Доме народного творчества. Заводской ПАЗик вышел от проходной в семь утра. Три часа по трассе, двадцать хористов, Римма Павловна на переднем сиденье с папкой нот на коленях и концертмейстер Ирина Олеговна с термосом. Сарафаны и рубахи ехали в чехлах на верхних полках. Всю дорогу Люба просидела у окна, шевеля губами. Повторяла про себя слова, которые знала с детства.
Зал в областном доме был на шестьсот мест. Хоров заявилось четырнадцать, со всей области. «Околица» выступала девятой. Жюри сидело в пятом ряду за длинным столом с зелёным сукном, пять человек. Председателем была Вера Сергеевна Ладыгина, сухая, прямая, с белыми волосами, собранными в узел. О ней по всей области ходила слава, что она слышит фальшивую ноту в хоре из шестидесяти человек и может показать пальцем, кто её взял.
В коридоре за сценой, пока ждали выхода, Люба стояла у стены и сжимала в руках платок. Руки у неё были ледяные. Римма Павловна подошла, взяла её ладони в свои и подержала.
— Отдай, — тихо сказала она. — Помнишь?
— Помню, — прошептала Люба.
В это время в последнем ряду зала, у самой двери, сидел Степан Журавлёв.
Он взял на субботу отгул за свой счёт. Минус три тысячи сто из зарплаты. Утром в семь двадцать сел на рейсовый автобус от автостанции, за семьсот двенадцать рублей, и всю дорогу смотрел в окно на мокрые поля. Зачем едет, он не мог бы толком объяснить даже самому себе. Вечером в пятницу он сказал соседу-машинисту, что хочет посмотреть, как они без него провалятся. Сосед, не просыпаясь, ответил «угу».
Степан сидел в куртке, не раздеваясь, и прослушал восемь хоров. Хоры были разные. Один из соседнего района пел так слаженно, что у Степана по спине побежали мурашки. Другой, из большого села за рекой, гремел, как духовой оркестр. Он слушал и всё время ловил себя на одном и том же. Ни в одном из восьми хоров не было ни одного голоса, который торчал бы над остальными.
— Народный хор «Околица», Дом культуры вагоноремонтного завода, — объявила ведущая. — Руководитель Римма Павловна Голикова.
Занавес раздвинулся. Синие сарафаны, белые рукава, три белые рубахи с красной вышивкой. Двадцать человек. Степан посчитал их глазами два раза и почувствовал, как у него сводит скулы.
Первые две песни прошли хорошо. Ровно, чисто, без единой кляксы. Вера Сергеевна в пятом ряду что-то записывала, не поднимая головы.
Третьей шла «Ой, то не вечер».
Римма Павловна достала из кармана камертон. Стукнула им о колено, поднесла к уху и пропела хору ноту. Люба Кротова сделала шаг вперёд, из первого ряда к самой рампе. Шестьсот мест смотрели на неё. Свет бил в лицо. Римма Павловна подняла руки.
Люба открыла рот.
Первое слово вышло у неё сиплым шёпотом и сорвалось. Второго не вышло совсем. Она стояла с открытым ртом, и в огромном зале не было ни звука. Римма Павловна замерла с поднятыми руками. Хор за спиной у Любы не дышал. За столом жюри Вера Сергеевна Ладыгина подняла голову и положила ручку.
Прошла секунда. Вторая. Третья.
И тут из-за правой кулисы кто-то тихо запел.
«Ой, то не вечер, то не вечер…»
Голос был такой тихий, что в последних рядах его, наверное, не расслышали. Не голос даже, а нитка. Он не лез вперёд и не поднимался над залом. Он шёл низко, на октаву ниже Любиного, ровно, без единого завитка. Он просто держал ноту. Держал её, как держат дверь человеку с полными руками.
Люба вздрогнула. Повернула голову к кулисе, совсем чуть-чуть. И вдруг поймала эту ноту, как ловят брошенные ключи, и запела вместе с ним.
На словах «мне малым-мало спалось» голос из-за кулисы замолчал. Дальше Люба пела одна.
Голос у неё окреп на второй строке, а на третьей стал таким, каким Римма Павловна слышала его в пустом зале по вечерам. Грудным, тёплым, деревенским. Хор вступил под ней мягко, как вода под лодкой. Римма Павловна вела руками и чувствовала, что у неё дрожит подбородок. Она знала этот голос из-за кулисы. Она тридцать один год ждала, чтобы хоть кто-нибудь в «Околице» спел вот так. Тише, чем тихо.
Последний аккорд хор держал долго, пока Римма Павловна не сжала пальцы в кулак. Потом в зале стало тихо. А потом захлопали, сначала в первых рядах, потом везде.
За сценой, в узком коридоре у пожарного щита, стоял Степан. В рабочей куртке, в ботинках, заляпанных грязью с автостанции. Стоял и не знал, куда деть руки, ровно как в первый день в дверях репетиционного зала.
Как он туда попал, выяснилось потом. Во время второй песни он вышел из зала боковой дверью, прошёл служебным коридором и сказал охраннику у сцены: «Я из „Околицы“». Охранник посмотрел на его уши, на ожог на руке и пропустил. Степан и сам до последнего не знал, зачем пошёл к кулисе. Просто увидел, как Люба выходит к рампе и как у неё дрожат руки. Точно так же, как у него самого дрожали в августе.
Люба вылетела со сцены первой. Подбежала к нему и остановилась в шаге, прижав платок ко рту.
— Это ты, — сказала она. — Это же ты был.
— Я, — сказал Степан. Помолчал и добавил, глядя в пол: — Люб, ты прости. Про тёток. Я дурак.
— Дурак, — согласилась Люба и заплакала.
Римма Павловна подошла последней. Хористки расступились. Она остановилась напротив Степана и посмотрела на него снизу вверх, поверх очков. Долго смотрела.
— Ты зачем приехал? — спросила она.
— Хотел посмотреть, как вы без меня провалитесь, — честно ответил Степан. — Сидел, ждал. А потом вот.
— Провалились бы, — сказала Римма Павловна.
— Да ну. Она и сама бы вытянула.
— Может, и вытянула бы, — сказала Римма Павловна. — Только ты сейчас в первый раз за три месяца спел так, как я тебя просила. Знаешь, как?
— Как?
— Так, что тебя не было слышно, — сказала она. — А без тебя было нельзя.
Потом она повернулась и пошла по коридору. Не в гримёрку и не к хору, а через боковую дверь в зал, к столу жюри.
Хористки смотрели ей вслед с ужасом. Зоя-медсестра схватила Гену за рукав.
— Она куда? — зашептала Зоя. — Она ж сейчас сама всё расскажет!
— Расскажет, — мрачно сказал Гена. — Она такая.
Римма Павловна дождалась перерыва после одиннадцатого хора и подошла к Вере Сергеевне Ладыгиной.
— Вера Сергеевна, — сказала она. — Должна сообщить. В нашей третьей песне две строки запева из-за кулисы пел человек, которого в заявке нет. Я его из хора исключила девять дней назад. Это нарушение. Делайте, что положено.
Вера Сергеевна подняла на неё глаза и сняла очки.
— Я слышала, Римма Павловна, — сказала она. — Я тридцать лет сижу в жюри. Знаете, сколько раз я слышала, чтобы тенор пел так, что его почти не слышно? Ни разу. Тенора так не умеют. Они не за этим в хор приходят.
— Этот тоже не умел, — сказала Римма Павловна. — Три месяца.
— Видно, научился, — сказала Вера Сергеевна и надела очки обратно. — Минус три балла за регламент. Идите, Римма Павловна, не мешайте работать.
Итоги объявили в шесть вечера. «Околица» набрала семьдесят девять баллов. Минус три. Семьдесят шесть, при пороге семьдесят пять. Звание «народный» подтвердили ещё на пять лет. Когда ведущая прочитала цифру, Ирина Олеговна выронила термос, и он покатился по проходу между креслами до самой сцены.
Обратно ехали в темноте. Степан стоял у ПАЗика с рюкзаком, собираясь идти на автостанцию к рейсовому.
— Садись, — сказала ему Римма Павловна с подножки. — Нечего деньги тратить. Ты и так сегодня в минусе.
Он сел на заднее сиденье, рядом с Виктором Семёновичем. Минут через сорок на заднем сиденье тихо запели. Сначала басы, потом подтянулись женщины. Степан пел вместе со всеми и, кажется, впервые в жизни слушал, как звучит не он, а всё вокруг.
Шатров в понедельник утром позвонил в Дом культуры, поздравил сухо, в два предложения, и про мебельный салон больше не заговаривал.
В шесть часов вечера Степан поднялся на второй этаж Дома культуры и остановился в дверях зала.
Хор уже стоял. Римма Павловна сидела у пианино. На стуле у края сцены висела белая рубаха с красной вышивкой по вороту. Висела ровно, на плечиках, отглаженная. Пуговица у ворота была пришита крепко, белой ниткой, в четыре прохода.
— Можно? — спросил Степан.
— Шесть ноль-ноль, — сказала Римма Павловна, посмотрев на часы. — Ты смотри. Не опоздал. Рубаха на стуле. Встанешь во второй ряд, за Кротовой.
— А запев? — спросил Степан.
— Запев теперь Кротовой, — сказала Римма Павловна. — Первый куплет. Второй твой. Посмотрим, что получится.
Степан надел рубаху. Встал во второй ряд, за Любой. Люба обернулась и улыбнулась ему через плечо.
Римма Павловна достала из кармана камертон, стукнула им о колено и поднесла к уху.
Первый куплет спела Люба. Второй начал Степан, и Римма Павловна, стоя у пианино с поднятыми руками, вдруг поняла, что не может различить, где кончается его голос и начинается хор. Она слушала и не слышала его.
Значит, всё было правильно.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
