Осенний лес на холме под Ноксвиллом гудел от криков. Несколько девочек в ситцевых платьях и выгоревших чепцах продирались сквозь ежевику, перелезали через поваленные стволы, визжали, когда кому-то мерещилась змея, и радостно вопили, когда находили лозу. У каждой в руке было жестяное ведро. Дикий виноград собирали горстями, ели сами до оскомины и снова собирали.
К закату вёдра были полны до краёв. Сверху их прикрыли свежими виноградными листьями.
— Доллара два, а то и три за них выручим, — прикинула одна из местных девочек, которые водили остальных по лесу. — Мы с Серафиной в тот раз и близко столько не набрали.
Старшей из городских было лет семнадцать. Звали её Фрэнсис Ходжсон, и виноград ей был нужен не для варенья. На вырученные деньги она собиралась купить стопку писчей бумаги и почтовые марки. Без них нельзя было отправить в журнал рассказ, который она дописывала по ночам на чердаке, с кошкой на сгибе левой руки.
Без малого через двадцать лет эту девушку будут знать по обе стороны океана под фамилией мужа: Фрэнсис Ходжсон Бёрнетт, автор «Маленького лорда Фаунтлероя». А ещё позже она напишет «Таинственный сад». Но в тот осенний вечер у неё было только ведро винограда и огромное «если».
Эту историю она рассказала сама, уже знаменитой, в книге воспоминаний «Та, кого я знала лучше всех» (1893). О себе там она пишет в третьем лице и называет себя Маленькой Особой. Почти все разговоры ниже взяты оттуда.
Дом на Йорк-стрит
Фрэнсис Элиза Ходжсон родилась 24 ноября 1849 года в Манчестере, в доме 141 по Йорк-стрит в районе Читэм. Она была третьей из пяти детей. Старше неё были два брата, младше появятся две сестры.
Отец, Эдвин Ходжсон, был родом из Донкастера в Йоркшире. В Манчестере у него было своё дело на улице Динсгейт: он торговал скобяным товаром, железными и латунными изделиями. Мать, Элайза Бунд, происходила из зажиточной манчестерской семьи. Жили Ходжсоны в достатке, держали горничную и няню.
В 1852 году семья переехала примерно на милю, в новый дом в ряду таких же домов напротив церкви Святого Луки. Там было больше простора и воздуха.
Прожили там недолго.
Сентябрь 1853 года
1 сентября 1853 года Эдвин Ходжсон внезапно умер от удара. Его жена ждала пятого ребёнка. Фрэнсис было три года и девять месяцев.
Дохода у семьи больше не было. Элайза сама встала за прилавок и взялась вести мужнину торговлю. За девочкой присматривала бабушка. Она же покупала ей книжки, и от неё Фрэнсис полюбила читать. Первой её книгой стала «Книга цветов», с цветными картинками и стихами.
Денег становилось всё меньше. Элайзе пришлось отказаться от дома, и она с детьми переехала к родственникам в Пендлтон, предместье соседнего Солфорда. Дом там стоял посреди большого сада, огороженного стеной, и маленькая Фрэнсис пропадала в нём целыми днями.
Потом переехали снова, на Ислингтон-сквер в Солфорде. Это была площадь за оградой, со следами былой солидности, а сразу за ней начинались кварталы страшной тесноты и бедности. Цветов и садов там не было. Фрэнсис по ним тосковала.
Год она проходила в маленькую школу, которую держали две женщины. Там она впервые увидела книгу про фей. Позже её вместе с сёстрами и братьями отдали в «Избранную семинарию для юных леди и джентльменов». Отзывались о ней там двумя словами: «не по годам развитая» и «романтичная».
Тетради для счетов
Истории она сочиняла с тех пор, как себя помнила. Записывала их в старые тетради, а когда тетрадей не было, в старые конторские книги для счетов. Одной из любимых книг была «Хижина дяди Тома», и Фрэнсис часами разыгрывала из неё сцены.
Слушатели у неё были благодарные: подруги, двоюродные сёстры. Лучшей слушательницей была мать. А вот братья над её сочинениями посмеивались. «Любовные истории Фрэнсис» были у них неиссякаемым поводом для шуток. Шутили беззлобно, но шутили всегда. Мальчишкам казалось очень забавным, что девчонка, которую они всю жизнь дразнят, прячется по углам и исписывает страницы романтическими чувствами.
Фрэнсис не обижалась. Но писать стала тайком.
Хлопок
Манчестер жил хлопком. Фабрики работали на сырьё из американского Юга. Когда в Америке началась Гражданская война, хлопок перестал приходить, и в Ланкашире начался хлопковый голод. Фабрики вставали, люди оставались без работы, а у тех, кто им продавал, пропадали покупатели.
В 1863 году Элайза Ходжсон была вынуждена продать дело мужа. Семья снова переехала, в жильё ещё теснее прежнего. На этом учёба Фрэнсис закончилась. Ей было тринадцать.
Из-за океана пришло письмо. Брат Элайзы, Уильям Бунд, жил в Ноксвилле, в штате Теннесси, и держал там бойкую лавку с мануфактурой. Он звал сестру с детьми к себе.
Элайза думала почти год и согласилась. Вещи распродали. Перед отъездом мать велела Фрэнсис сжечь в огне все её детские сочинения.
В 1865 году Ходжсоны пересекли Атлантику.
Хижина в Нью-Маркете
В Теннесси всё оказалось не так, как обещали письма. Война закончилась, а вместе с ней кончилась и торговля, на которой поднялся дядя. Лавка Уильяма Бунда почти разорилась, и содержать сестру с пятью детьми он не мог.
Первую зиму Ходжсоны прожили в бревенчатой хижине в Нью-Маркете, в маленьком городке километрах в сорока к востоку от Ноксвилла. Для девочки, выросшей среди манчестерских кирпичных рядов и солфордских оград, это был другой мир. Вокруг стояли леса, которым, казалось, нет конца. По опушкам цвели дикие лозы, и вились по деревьям алые трубы кампсиса. Позже Фрэнсис называла это время своими «днями дриады».
Потом семья перебралась ближе к Ноксвиллу, в дом на вершине одинокого холма. Фрэнсис окрестила его «Ноев ковчег, гора Арарат»: дом и правда стоял на горе, будто выброшенный туда потопом.
Напротив жила семья Бёрнеттов. Их сын Свон в детстве покалечился и с тех пор хромал, так что в мальчишеских играх не участвовал. Фрэнсис с ним подружилась и стала давать ему книги, которые прочла ещё в Англии: Диккенса, Вальтера Скотта, Теккерея. Вскоре Свон уехал учиться в колледж в Огайо. Тогда этому знакомству никто не придавал значения.
У Фрэнсис появились два своих места. Одно было в лесу, и она называла его Беседкой. Там она лежала в траве и придумывала истории. Второе было под самой крышей дома, в голой комнатке со стропилами. Там она истории записывала. В воспоминаниях она в шутку называет эту каморку Храмом муз.
С ней всегда была маленькая кошка. Она сворачивалась у Фрэнсис на сгибе левой руки и спала под скрип пера. А щёки у самой сочинительницы во время работы пылали так, что мать встревоженно спрашивала:
— Отчего у тебя такие красные щёки, милая? Голова не болит?
— Я всегда знаю, что ты писала очень быстро, — говорила младшая сестра Эдит. — У тебя тогда щёки прямо горят.
Голова не болела.
«Кто-то должен что-то сделать»
Денег в «Ноевом ковчеге» не хватало на самые обычные вещи. Братья работали, но удача им не улыбалась.
— Так дальше нельзя, — повторяла про себя Фрэнсис. — Кто-то должен что-то сделать.
Сёстры пробовали заработать сами. Ничего не выходило. Фрэнсис потом перечисляла их попытки с горьким смехом:
— Вышивка, а она людям не нужна. Уроки музыки, а люди думают, что я слишком молода. Куры, а цыплята не вылупляются, а когда вылупляются, дохнут. И ещё надо сидеть на курице, чтобы она сидела на гнезде, и носиться по двору, загоняя цыплят обратно, когда они пролезут в дыру. Из всей кладки гусиных яиц вылупился один, и то не гусь, а гусак. И на него упала доска.
Сёстры смеялись. Смеяться было лучше, чем плакать.
Ответы корреспондентам
Журналы в «Ноевом ковчеге» не выписывали, это было не по карману. Но изредка номер-другой «Годис ледис бук» или «Петерсонс мэгэзин» попадал в дом. Фрэнсис читала их до последней страницы. Последние страницы ей нравились больше всего: там печатали ответы редакции авторам, подписанные романтическими псевдонимами.
«Ваш рассказ не лишён достоинств, но не вполне подходит для наших страниц. Никогда не пишите на обеих сторонах листа».
«Мы не возвращаем отклонённые рукописи, если к ним не приложены марки на пересылку».
«Мы принимаем ваше стихотворение. Будем рады получить от вас ещё».
Однажды, читая эти строчки, Фрэнсис задумалась вслух.
— Интересно, сколько платят за рассказы в журналах, — сказала она Эдит. — И что за люди их пишут?
Ей казалось, что обычный человек напечататься не может. Для этого нужен огромный талант, образование и что-то ещё, чего она не видела.
— Иногда они не такие уж и умные, — добавила Фрэнсис.
— Я видела кучу рассказов вдвое хуже твоих, — храбро заявила Эдит.
— Это потому, что ты моя сестра.
— Вовсе нет, — нахмурилась Эдит. — Сестра я тебе или нет, а некоторые твои рассказы прекрасные!
Мысль не отпускала. Как посылают рассказы, почтой или с курьером? Сколько марок нужно, чтобы не рассердить редактора? В одном из ответов было сказано: «Пишите разборчиво, на обычной писчей бумаге». Фрэнсис никогда в жизни не покупала «обычную писчую бумагу» и смутно подозревала, что это какой-то особый сорт.
Однажды, сидя с Эдит и кошкой в комнатке под стропилами, она решилась.
— Эдит, как ты думаешь, это будет глупо, если я пошлю один свой рассказ в журнал? Посмотреть, возьмут ли?
Эдит было тринадцать. Она, наверное, на секунду перестала дышать. Но ответила твёрдо:
— Нет, не глупо!
— Даже если не возьмут, хуже не будет. Просто пришлют обратно, и я буду знать. Как думаешь, мы осмелимся?
— На твоём месте я бы осмелилась, — сказала Эдит.
Решили одно: братья не должны узнать ни слова.
— Если вернут, они меня засмеют, — объяснила Фрэнсис. — Я лучше умру, чем они узнают.
Мать в тайну всё же посвятили.
— Попробовать не повредит, милая, — сказала она. — По-моему, ты пишешь очень славные вещи для своих лет. Может, редакторам они и понравятся. И, конечно, было бы большим подспорьем, если бы тебе заплатили хоть немного.
Бумага и марки
Для отправки рассказа был нужен целый план. Во-первых, раздобыть «обычную писчую бумагу», чтобы переписать рукопись красивым ясным почерком. Во-вторых, узнать адрес редактора. В-третьих, понять, сколько марок уйдёт на пакет туда и обратно. И всё это тайком.
Тайна осложняла всё. До города и обратно было два-три часа пешком, и братья всегда видели, кто из домашних туда ходил. Поэтому адрес журнала и сведения про марки добыл знакомый с соседней фермы. Почтовых весов не было, вес пакета прикидывали на глаз.
Он же согласился, чтобы ответ из редакции пришёл на его имя. Так письмо не попало бы в руки братьям.
Оставалось главное: деньги на бумагу и марки. Их не было. Просить у братьев значило выдать себя.
— Как это было бы грустно, — сказала однажды Фрэнсис сестре. — Вдруг я и правда могу писать рассказы, которые людям понравятся, и продавать их, и мы бы зажили совсем хорошо. Вдруг всё это во мне есть, а я так и не узнаю об этом всю жизнь. Просто потому, что мне не на что купить бумагу и марки.
Сёстры сидели и мрачно смотрели друг на друга. Потом Фрэнсис ушла в лес и долго стояла у дороги, глядя, как желтеют деревья.
Тётушкины девочки
Подсказка пришла, как это часто бывает, случайно. Кажется, принесла её младшая, Эдвина. Она вошла в комнату под стропилами, села и сказала безо всякой связи с разговором:
— А дочки тётушки Синти вчера заработали доллар. Продали на рынке дикий виноград. Набрали его в лесу за холмом.
— За каким холмом? — спросила Фрэнсис.
— Да вот за этим, его из окна видно. Говорят, там его полно.
— Интересно, почём они продавали галлон, — задумалась Эдит.
— Не знаю, — ответила Эдвина. — Но набрали на доллар, и ещё пойдут.
— Эдит! — выдохнула Фрэнсис. Щёки у неё вспыхнули. — Эдит! А что, если мы тоже пойдём и наберём много-много? И отдадим девочкам часть денег, чтобы они продали его за нас на рынке? Может, нам хватит на марки и на бумагу!
Эдит и Эдвина захлопали в ладоши.
— Если они купят этот рассказ, я напишу ещё, — мечтала Фрэнсис. — И, может быть, купят и те. Вот было бы странно, если бы оказалось, что это и есть то, что я должна делать. Помнишь, мы всё твердили: кто-то должен что-то сделать?
Договариваться пошла Эдит. Девочки охотно согласились отвести сестёр к лозам, помочь собирать, а потом продать урожай.
Так и случился тот день в осеннем лесу, с жестяными вёдрами и сухими листьями под ногами. Фрэнсис потом вспоминала, что никогда ещё не была так далека от серьёзности. Она то отбегала от остальных и стояла одна среди тёплых жёлтых кустов, то снова кидалась искать лозы. Весь день она строила в голове золотые дворцы. Маленькие и невинные, но такие, какие умеют строить только в юности.
Сколько выручили за виноград, она так и не вспомнила. Но хватило и на марки, и на бумагу, и ещё осталось.
«Моя цель — вознаграждение»
Бумагу выбирали с большой осторожностью: правильного размера, правильного оттенка, чтобы редактор не рассердился с первого взгляда. Каждую букву Фрэнсис выводила крупно, кругло и ясно. Такой почерк, смеялась она потом, редактор с катарактой разобрал бы с другого конца своего роскошного кабинета.
Труднее всего далось письмо к рукописи. Как сказать редактору, что пишешь ради денег? Это казалось ужасно неприличным. Вдруг он посмотрит на неё с холодным отвращением, как на бесстыжую девчонку?
— Но сказать придётся, — рассуждала Фрэнсис. — Если рассказы стоит писать, значит, их стоит читать. А если их стоит печатать и читать, значит, за них стоит платить. А если их не стоит печатать и читать, то их и писать не стоит, и нечего мне тратить на них время.
После долгих раздумий и множества черновиков в пакет легла записка всего в несколько строк:
«Сэр, прилагаю марки на возврат рукописи, если вы найдёте её неподходящей для публикации в вашем журнале. Моя цель — вознаграждение. С уважением, Ф. Ходжсон».
Последней фразой сёстры страшно гордились. Звучало очень по-деловому. Ни один редактор не мог понять её превратно.
— И это правда, — сказала Фрэнсис. — Я бы ни за что не послала ничего редактору, если бы не нужда. Моя цель — вознаграждение.
И обе расхохотались, представив, что подумал бы редактор, если бы увидел двух кудрявых девчонок, сочинивших эту бессовестно меркантильную фразу.
Ожидание
Потом потянулись недели. Сёстры гадали, сколько дней пакет идёт до редакции и не читает ли его редактор прямо сейчас. Сколько он заплатит, если примет? Пять долларов? Десять? Двадцать? А может, сто?
— Я могу писать по рассказу в неделю, — прикидывала Фрэнсис. — Это же четыреста долларов в месяц! Нет, Эдит, сто быть не может.
И тут же бросалась в другую крайность:
— А вдруг всего доллар? Они могут оказаться очень скупыми. А деньги нам так нужны, что я, наверное, отдам и за доллар, и ещё напишу.
— Не может быть так мало, — возражала Эдит.
— Для меня это было бы дёшево, — Фрэнсис начинала смеяться. — Рассказ за доллар!
Наконец пришёл ответ. Не рукопись с рядом марок, а письмо. Его прочли все вместе и ничего не поняли. Редактор хвалил рассказ. Замечаний было два: слишком вольно сокращено одно имя, и вещь длинновата. Принят ли рассказ, из письма понять было нельзя. О деньгах в нём не было ни слова.
— Они его приняли? — спросила Фрэнсис.
— Но и не отвергли, — заметила Эдит.
— Видно, считают, что рассказ неплохой, — сказала мать.
Сёстры решили, что редактор надеется получить рассказ даром. Подождав, Фрэнсис написала и попросила рукопись назад. По словам её биографов, это был бостонский журнал «Баллоуз мансли», выходивший подешевле и попроще.
Второй редактор
Рукопись ушла в другой журнал.
— Попробую два-три раза, — сказала Фрэнсис сестре. — Сразу не сдамся, но и до бесконечности рассылать не буду. Если не возьмут, значит, не так уж и хорошо.
Это был «Годис ледис бук» из Филадельфии, тот самый журнал, на последних страницах которого она когда-то прочла ответы корреспондентам. В Америке его знала каждая хозяйка.
Ждать снова пришлось долго. Потом пришло второе письмо, и снова не рукопись. Дословно его Фрэнсис не запомнила, но смысл был такой:
«Сэр, ваш рассказ настолько английский, что наш рецензент не уверен, что его написал американец. Мы видим, что имя, указанное для адреса, не совпадает с именем автора. Будьте добры сообщить нам, оригинален ли рассказ».
Редакция заподозрила, что девушка из Теннесси переписала чужой рассказ из английского журнала. Фрэнсис ответила следующей же почтой:
«Рассказ оригинальный. Я сама англичанка и в Америке совсем недавно».
Ответ пришёл быстро:
«Прежде чем мы примем решение, не пришлёте ли вы нам ещё один рассказ?»
В доме устроили пляску. Эдит и Эдвина кружились по комнате и кричали: «Его примут! Его примут!» Фрэнсис поднялась под стропила, дрожа от радости. Редактор не верит, что она написала рассказ сама? Хорошо. Она ему покажет.
Кошка трое суток пролежала у неё на руке под непрерывный скрип пера. Новый рассказ вышел короче первого. И на этот раз Фрэнсис нарочно сделала его американским, без единой английской чёрточки. Марки на новую посылку тоже оплатил виноград.
Тридцать пять долларов
Ответ пришёл в самую чёрную полосу. Даже братья, народ весёлый и жизнелюбивый, только и надеялись, что «что-нибудь подвернётся».
Фрэнсис стояла у стола в голой комнатке и вскрывала конверт дрожащими руками. Мать и Эдит смотрели на неё, затаив дыхание. Она прочла письмо вслух, слабым голосом:
«Сэр, мы решили принять оба ваших рассказа и прилагаем оплату. Пятнадцать долларов за один и двадцать долларов за другой. Будем рады получить от вас ещё».
Фрэнсис издала короткий нервный смешок.
— Они… они приняли, — сказала она, хотя Эдит и так всё слышала. — И прислали мне тридцать пять долларов.
— Ну, милая, — проговорила мать дрожащим голосом, — это и правда были очень славные рассказы. Я так и думала.
— Их приняли! — звенела Эдит. — И возьмут ещё! И ты сможешь писать их всю жизнь!
В эту минуту, как по заказу, в комнату вошёл старший брат, тот самый главный насмешник.
— Что стряслось? — спросил он. — Что это с вами всеми?
— Выйдем на крыльцо, — сказала Фрэнсис. На неё вдруг напала застенчивость.
На крыльце она, краснея, рассказала: послала рассказ редактору, тот не поверил, что она написала его сама, попросил второй, и вот принял оба.
— И прислал мне тридцать пять долларов.
— Тридцать пять долларов! — брат уставился на неё.
— Да. Вот чек.
Он повертел чек в руках и расхохотался, добродушно и по-мальчишески.
— Вот это да! — сказал он, глядя на неё наполовину весело, наполовину изумлённо. — Это же первый класс, а?
— Да, — ответила она. — И они хотят ещё. И я буду писать. Сколько смогу. Много!
В книге воспоминаний рассказы выведены под другими названиями. Настоящие известны: «Помолвка мисс Каррутерс» и «Червы и бубны». Оба вышли в «Годис ледис бук» в 1868 году. Автору было восемнадцать. Тридцать пять долларов принесла семье девушка, которой несколько лет назад велели сжечь все тетради.
«Машина для вождения пером»
Дальше пришлось работать без передышки. Фрэнсис писала по пять-шесть рассказов в месяц, и за каждый ей платили десять-двенадцать долларов. Её печатали «Годис ледис бук», «Скрибнерс мансли», «Петерсонс мэгэзин», «Харперс базар».
О качестве она тогда думала мало: надо было кормить семью. Много лет спустя она сама назвала себя той поры «машиной для вождения пером».
К 1869 году она заработала достаточно, чтобы перевезти семью в дом получше. А в 1870-м умерла мать, Элайза Ходжсон. Фрэнсис было двадцать. Теперь именно на её заработки держалась семья.
В сентябре 1873 года она вышла замуж за того самого соседского мальчика, которому когда-то давала читать Диккенса. Свон Бёрнетт стал врачом, а Фрэнсис Ходжсон стала Фрэнсис Ходжсон Бёрнетт.
Чем она стала
В 1877 году вышел её первый роман, «Эта девчонка Лаури», и получил хорошие отзывы. Семья перебралась в Вашингтон. У Фрэнсис было двое сыновей, Лайонел и Вивиан. Она сама шила им бархатные костюмчики с кружевными воротниками и каждый день завивала им длинные локоны.
С младшего, Вивиана, она и написала своего самого знаменитого героя. В 1885 году детский журнал «Сент-Николас» начал печатать «Маленького лорда Фаунтлероя», а в 1886-м он вышел книгой. Мальчик в бархате и локонах стал бестселлером в Америке и Британии, книгу перевели на двенадцать языков. В магазинах появились бархатные «фаунтлероевские» костюмчики, кружевные воротники, даже игральные карты и шоколад с маленьким лордом.
В 1888 году Бёрнетт выиграла в Англии суд о правах на театральную постановку «Фаунтлероя». Это дело стало прецедентом, который вошёл в британский закон об авторском праве 1911 года.
В 1905 году вышла «Маленькая принцесса». Живя в английском поместье Грейт-Мейтам-Холл, Бёрнетт подолгу писала в саду с розами, окружённом стенами. Там ей пришла мысль о книге, которая переживёт и «Фаунтлероя», и почти всё остальное. «Таинственный сад» вышел в 1911 году.
Фрэнсис Ходжсон Бёрнетт умерла 29 октября 1924 года на Лонг-Айленде, ей было семьдесят четыре. В 1936 году в нью-йоркском Центральном парке открыли скульптуру в её память. Бесси Поттер Воннох изваяла Мэри и Дикона, героев «Таинственного сада».
Сколько стоил тот виноград, собранный в осеннем лесу за холмом, она так и не вспомнила. А тридцать пять долларов за первые два рассказа помнила и четверть века спустя, когда садилась за воспоминания.
