В пасторском доме на рыночной площади брабантской деревни Грот-Зюндерт 30 марта 1853 года родился мальчик. Назвали его Винсентом Виллемом, в честь обоих дедов. Ровно за год до этого, день в день, в том же доме у пастора Теодоруса ван Гога и его жены Анны Корнелии родился первенец. Он появился на свет мёртвым, и звали его тоже Винсент.
Второй Винсент вырос крепким. Мать потом говорила, что из всех её детей по-настоящему сильным был только он. Рыжеватый, коренастый, со светлыми глазами, которые смотрели цепко и исподлобья, из-под выпуклых бровей. Этот взгляд, писала позже его невестка Йоханна, достался ему от матери. Как и упрямство. Характер у мальчика был тяжёлый: своенравный, вспыльчивый, часто непослушный.
Глиняный слон
Детство прошло среди пшеничных полей и вересковых пустошей. Винсент любил животных и цветы, собирал всё подряд. Особого таланта к рисованию за ним никто не замечал. Родители запомнили два случая. Лет в восемь он вылепил из глины маленького слона, и взрослые так дружно принялись им восхищаться, что мальчик тут же слона раздавил. Та же участь постигла очень смешной рисунок кошки, который мать потом вспоминала всю жизнь.
В деревенской школе он проучился недолго: родители решили, что с крестьянскими мальчишками сын грубеет, и наняли гувернантку. Через четыре года после Винсента, 1 мая 1857-го, родился брат Тео. Он рос мягче и тоньше, но с теми же рыжеватыми волосами и светло-голубыми глазами.
Братья были неразлучны. Винсент выдумывал такие чудесные игры, что младшие однажды подарили ему в благодарность самый красивый розовый куст в саду.
Этот сад, эту деревню Винсент помнил до мелочей всю жизнь. Много лет спустя, уже взрослым, он писал брату, что видит снова «каждую комнату в доме в Зюндерте, каждую тропинку, каждое растение в саду, вид на поля, соседей, кладбище, церковь, наш огород позади дома, вплоть до сорочьего гнезда на высокой акации у кладбища».
Интернат и учитель рисования
В одиннадцать лет, 1 октября 1864 года, его отвезли в пансион для мальчиков господина Провили в Зевенбергене, километрах в двадцати от дома. О двух годах там почти ничего не известно, кроме того, что разлуку с домом он переживал очень тяжело.
Осенью 1866-го, в тринадцать, его определили в только что открытую школу имени короля Виллема II в Тилбурге. Французский, английский и немецкий давались ему хорошо. Рисование там преподавал Констант Хёйсманс, художник, который учил школьников передавать впечатление от натуры. Судя по всему, на Винсента эти уроки тогда особого впечатления не произвели.
В марте 1868 года, за одиннадцать дней до пятнадцатилетия, он вдруг бросил школу посреди учебного года и вернулся домой. Почему, никто так толком и не объяснил. Больше года он прожил в родительском доме без дела. Сам он потом называл свою юность «мрачной, холодной и бесплодной».
Дядя Сент
У пастора было пятеро братьев. Один из них, тоже Винсент, в семье его звали дядей Сентом, сколотил большое состояние на торговле картинами. Он был совладельцем парижской фирмы «Гупиль и Ко», одной из крупнейших в Европе. Из-за слабого здоровья дядя рано отошёл от дел и жил в Принсенхаге, недалеко от Зюндерта, в доме с галереей картин. Там оба мальчика, Винсент и Тео, впервые увидели настоящую живопись.
Своих детей у дяди Сента не было, и все ждали, что племянник, носящий его имя, со временем станет его преемником в деле, а может, и наследником.
30 июля 1869 года шестнадцатилетний Винсент поступил младшим учеником в гаагский филиал «Гупиля» на площади Плац. Начальником его стал Херманус Терстех, которому самому было чуть за двадцать.
Терстех слал родителям хорошие отзывы. Мальчик старательный, толковый, с покупателями ладит. Винсент начал собирать гравюры, которые продавала фирма.
Письмо, с которого всё началось
Летом 1872 года к нему на несколько дней приехал пятнадцатилетний Тео. Погода стояла отвратительная, но братья всё равно выбирались гулять. После этого визита, 29 сентября 1872 года, Винсент написал брату коротенькое письмо. Оно сохранилось: «Первые дни мне тебя не хватало, и было странно не находить тебя, когда я приходил домой после обеда».
С него началась переписка, которая шла без малого восемнадцать лет. Больше шестисот писем от Винсента к Тео. По ним сегодня и знают почти всё, что было дальше.
В январе 1873 года Тео тоже поступил к «Гупилю», в брюссельский филиал.
С Тео связана одна давняя путаница. Долгие десятилетия в книгах о Ван Гоге печатали фотографию светловолосого мальчика, подписанную «Винсент в 13 лет». В ноябре 2018 года Музей Ван Гога в Амстердаме объявил, что на ней Тео. Снимал её брюссельский фотограф Бальдуин Шварц, а ателье он открыл только в 1870-м, когда Винсенту было уже семнадцать. Зато в 1873-м в Брюсселе жил пятнадцатилетний Тео. Братья были очень похожи.
А вот гаагский снимок января 1873 года сомнений не вызывает. На нём Винсенту девятнадцать: светлые волосы зачёсаны кверху, глубоко посаженные глаза, веснушки, тёмный сюртук. Молодой продавец картин, у которого, как тогда казалось, всё впереди.
Цилиндр и Саутгемптон-стрит
В мае 1873 года двадцатилетнего Винсента перевели в Лондон. Уходил он из Гааги с прекрасной рекомендацией. Терстех написал родителям, что в галерее все любили иметь с ним дело: и любители искусства, и покупатели, и сами художники.
Лондонский филиал был на Саутгемптон-стрит, недалеко от Стрэнда. Платили ему девяносто фунтов в год, по подсчётам биографов, больше, чем получал отец-пастор. Винсент даже умудрялся иногда посылать деньги домой. Первым делом он купил себе цилиндр, как настоящий деловой человек, и объяснил родным: «В Лондоне без него нельзя».
Он ходил в Британский музей и Национальную галерею, читал Китса и Лонгфелло, влюбился в картины Милле и Жюля Бретона.
Первое жильё, у двух дам с двумя попугаями, оказалось дороговатым. В конце августа он переехал в дом 87 по Хакфорд-роуд в Брикстоне. Хозяйкой была Урсула Луайе, вдова священника с юга Франции. Вместе с дочерью Эжени она держала при доме маленькую школу для детей.
Там, по словам его невестки Йоханны, прошёл самый счастливый год его жизни.
Отказ
Кто именно так поразил двадцатилетнего Винсента, биографы спорят до сих пор. Чаще всего называют Эжени, хотя Йоханна в воспоминаниях по ошибке звала дочь именем матери, Урсулой.
Родителям он про свою любовь ничего не писал. Самой девушке, похоже, долго тоже ничего не говорил. Но письма домой светились. Он встретил у Луайе счастливое Рождество, посылал родным рисунки своего дома, улицы, своей комнаты. Мать отвечала, что по ним можно в точности представить, как он живёт, «так хорошо это нарисовано». В январе ему прибавили жалованье.
Летом 1874-го, перед поездкой в Голландию, он, судя по всему, наконец объяснился. И услышал, что Эжени давно помолвлена. С жильцом, который снимал у них комнату ещё до Винсента. Он пытался уговорить её расторгнуть помолвку. Ничего не вышло.
Домой на каникулы приехал совсем другой человек. Худой, молчаливый, подавленный. Зато он много рисовал. Мать писала Тео: «Винсент сделал много славных рисунков: нарисовал окно спальни и парадную дверь, всю эту часть дома, и ещё большой набросок лондонских домов, которые видны из его окна. Это милый талант, который может ему очень пригодиться».
В Лондон он вернулся с сестрой Анной, которая искала там место. От Луайе съехал, снял комнаты в другом доме и всё больше замыкался. Отец в письме Тео даже обрадовался переезду: «Житьё у Луайе, со всеми этими секретами, не пошло ему на пользу».
Про лондонские вечера Винсент вспомнил через много лет: «Как часто я стоял и рисовал на набережной Темзы, возвращаясь вечером с Саутгемптон-стрит, и ничего не выходило. Если бы тогда нашёлся кто-нибудь, кто объяснил бы мне, что такое перспектива, от скольких мучений я был бы избавлен».
Никто не объяснил.
Париж и Рождество не вовремя
Мать решила, что всему виной лондонский туман. В октябре 1874 года дядя Сент устроил племяннику временный перевод в Париж. Винсент так рассердился, что перестал писать домой. Под Рождество его вернули в Лондон, к той же одинокой жизни. Впервые о нём стали говорить «чудак».
В мае 1875-го его перевели в Париж окончательно, в картинную галерею фирмы. Там ему было совсем не по себе: картины, которые приходилось продавать, он считал плохими. Гораздо лучше он чувствовал себя в своей «каюте», крошечной комнатке на Монмартре. Утром и вечером он читал там Библию вместе с соседом, молодым англичанином Гарри Глэдвеллом, который тоже служил у «Гупиля».
По письмам родители поняли, что дела плохи. Отец написал Тео: «В нём так много хорошего, но, может быть, ему нужно сменить место. Он точно несчастлив».
На Рождество и Новый год 1875-го Винсент уехал к родителям в Эттен. Для парижской галереи это были самые горячие дни в году. Вернувшись в начале января, он имел разговор с господином Буссо, зятем и преемником старого Гупиля. 4 января 1876 года ему сообщили, что с 1 апреля он уволен.
Оправдываться он не стал.
Ему было двадцать три. Семь лет у «Гупиля» закончились ничем. Дядя Сент в племяннике разочаровался и умыл руки, а у родителей, жалованье пастора было около восьмисот двадцати гульденов в год, денег почти не было.
Отец предлагал место в музее или собственную маленькую лавку картин, как у дядей. По воспоминаниям Йоханны, Тео уже тогда заговорил о том, чтобы брат стал художником. Винсент и слышать об этом не хотел.
Его снова тянуло в Англию. Он решил стать учителем.
Учитель без жалованья
Место нашлось по объявлению в газете. 14 апреля 1876 года Винсент приехал в Рамсгейт, приморский городок в графстве Кент, помощником учителя в пансион для мальчиков Уильяма Стокса. Жалованья ему не положили вовсе. Только стол и крышу над головой.
Учил он мальчишек в основном французскому, одного немецкому, а ещё арифметике, диктантам, спрашивал уроки. Однажды в сильный ветер Стокс не хотел выпускать детей из дома, а Винсент выпросил разрешение и повёл шестерых старших на пляж. Против ветра еле шли, зато увидели, как пароход тащит спасательную шлюпку от корабля, севшего на мель.
В июне он отправился из Рамсгейта в Лондон пешком. В страшную жару к вечеру дошёл до Кентербери и заночевал под буками и вязами у маленького пруда. В половине четвёртого утра запели птицы, и он двинулся дальше. Два дня бегал по Лондону в поисках места, потом навестил сестру Анну в Уэлине.
Летом Стокс перевёл школу в Айлуорт под Лондоном. Винсент перешёл оттуда к другому хозяину, преподобному Томасу Слейду-Джонсу, методистскому проповеднику, в школу на Твикенхем-роуд. Там он постепенно стал кем-то вроде помощника пастора. Вёл занятия в воскресной школе, ходил по беднякам, а 29 октября 1876 года в методистской церкви в Ричмонде впервые прочитал проповедь.
Через пять дней он писал Тео: «Когда я стоял на кафедре, я чувствовал себя как человек, который вышел из тёмного подземелья на дружелюбный дневной свет».
Родителям его письма казались тревожными. «Словно что-то мне угрожает», — писал он домой. Мать чувствовала, что учительство сына не устраивает, и мечтала найти ему что-то, связанное «с искусством или природой». Он же цеплялся за религию со всей силой отчаяния.
На Рождество 1876 года он приехал в Эттен, и семья решила: в Айлуорт больше не возвращаться. Будущего там не было никакого.
Лавка в Дордрехте
Дядя Сент, несмотря ни на что, ещё раз помог. 9 января 1877 года Винсент стал приказчиком в книжной лавке «Блюссе и Ван Браам» в Дордрехте. Жил он у торговца зерном, делил комнату с молодым человеком по фамилии Гёрлиц.
Книги он продавал без всякой охоты. Зато по ночам переписывал Библию, ставя рядом переводы на французский, немецкий и английский.
Сам он твердил одно: хочет проповедовать, как отец. И семья сдалась.
Мендес и греческие глаголы
Для этого нужно было сначала поступить в университет на богословский факультет. Поселили Винсента в Амстердаме у дяди Яна, адмирала и начальника морской верфи. Дядя Йоханнес Стриккер, уважаемый в городе проповедник, нашёл ему лучшего учителя древних языков.
14 мая 1877 года двадцатичетырёхлетний Винсент переехал в Амстердам. Впереди был государственный экзамен для поступления, а потом ещё лет семь учёбы до звания пастора.
Латынь и греческий ему преподавал Маурис Мендес да Коста, филолог двадцати шести лет. Много лет спустя, в декабре 1910 года, он опубликовал в амстердамской газете воспоминания о своём знаменитом ученике.
Первая встреча ему понравилась. Сдержанный молодой человек с худыми нервными руками, рыжеватыми волосами и веснушками. «Лицо, которое кто-то мог бы счесть некрасивым, но которое выражало так много и скрывало ещё больше», — писал Мендес.
Латынь пошла неплохо, Винсент сразу взялся читать в оригинале Фому Кемпийского. А на греческих глаголах всё встало, что бы ни придумывал учитель.
— Мендес, неужели вы всерьёз думаете, что такие ужасы необходимы человеку, который хочет того же, что и я: дать мир бедным людям и примирить их с их земной жизнью? — спрашивал Винсент.
Учитель, как положено, возражал. Хотя в глубине души, признавался он потом, считал, что ученик совершенно прав.
— «Путь паломника» Джона Беньяна мне куда полезнее, и Фома Кемпийский, и перевод Библии. Больше мне ничего не нужно, — повторял Винсент.
Мендес не раз ходил к Стриккеру, и каждый раз решали дать Винсенту ещё одну попытку.
Подснежники из-под снега
Зато Мендесу запомнилось другое. Когда Винсент чувствовал, что провинился, он с утра пораньше шёл на Восточное кладбище, где любил гулять, и собирал для учителя подснежники. Лучше всего из-под снега. Мендес видел из окна своего кабинета на третьем этаже, как тот идёт через площадь от моста: без пальто, книги под правой мышкой, а левой рукой прижимает к груди букетик. Поднимался по лестнице и говорил низким грустным голосом:
— Не сердитесь на меня, Мендес. Я опять принёс вам цветы, потому что вы так добры ко мне.
Сердиться после этого, признавался учитель, было невозможно.
Однажды учитель на собственные заработанные деньги сменил старый, полувековой, вытертый смирнский ковёр в своей комнате на скромный, но яркий новый. Винсент увидел и огорчился:
— Мендес! Не ожидал от вас. Неужели вы правда думаете, что это красивее тех старых выцветших красок, в которых было так много?
«И Мендесу стало стыдно, потому что он почувствовал, что этот странный юноша прав», — писал учитель через тридцать с лишним лет. О художнике тогда никто и не думал. Ни сам Мендес, ни его ученик.
Меньше чем через год учитель понял, что экзамена Винсенту не сдать никогда, и сам посоветовал бросить. Ученик признался, что рад. В июле 1878 года он уехал из Амстердама. Эти месяцы он потом называл «худшим временем своей жизни».
«Он не покорен»
Оставался путь попроще. В Бельгии проповеднику-евангелисту не требовались ни латынь, ни дипломы, хватало трёх месяцев в школе проповедников под Брюсселем. В конце августа 1878 года Винсент приехал в Лакен.
Учеников в школе было всего трое. Он знал больше всех, но импровизировать с кафедры не умел и читал проповеди по бумажке. Над его одеждой и манерами посмеивались. Сам он писал, что чувствует себя там «как рыба без воды». А главная претензия звучала так: «Он не покорен». Через три месяца, 25 ноября, места ему не дали.
Шахтёры Боринажа
Тогда он поехал в Боринаж на свой страх и риск. Это угольный край на юге Бельгии, вокруг Монса. В начале декабря 1878 года он поселился в Патюраже, за тридцать франков в месяц. Учил детей, навещал бедных, читал Библию неграмотным. В свободные часы рисовал большие карты Палестины. Отец заказал у него четыре штуки по десять франков.
В январе 1879 года комитет наконец дал ему временное назначение, на полгода, в посёлок Васм. Пятьдесят франков в месяц. Поселился он в семье Жана-Батиста Дени, вечерами учил хозяйских детей.
Но скоро он, по выражению Йоханны, «снова впал в прежние крайности». Раздал бедным деньги, одежду, собственную кровать. Ушёл из хорошего дома Дени в жалкую хижину, где не было ничего. Когда в конце февраля из комитета приехал с проверкой пастор Рошедьё, разразилась буря. Столько рвения оказалось для комитета чересчур: человек, который так себя запустил, по мнению начальства, не мог служить примером. Церковный совет пригрозил, что если он не образумится, то потеряет место.
Приехал отец, уговорил сына вернуться к Дени и держаться поскромнее. Какое-то время всё шло тихо. В апреле Винсент спустился в шахту Маркасс, клеть опускалась на семьсот метров. Брату он писал: «Если бы кто-нибудь попытался написать картину этих забоев, это было бы нечто новое, неслыханное, или, вернее, невиданное». Но в июле полгода истекли, и назначение не продлили. Комитет записал, что проповедник он слабый и вести собрания не способен. Мать горевала в письме: «Он не слушает пожеланий комитета, и ничто его не изменит».
Ему было двадцать шесть.
Он пешком ушёл в Брюссель за советом к пастору Питерсену из того самого комитета, который в свободное время сам писал картины. Добрался измученный, в таком виде, что дочь пастора, открыв дверь, испугалась и убежала. Питерсен накормил гостя, показал свою мастерскую, посмотрел рисунки шахтёров, которые Винсент принёс с собой. А родителям написал: «Винсент производит на меня впечатление человека, который сам себе загораживает свет».
Мастерская Жюля Бретона
Винсент остался в Боринаже на свои средства, в соседнем посёлке Кем. Деньги от родных и от Тео приходили понемногу и нерегулярно, иногда по несколько дней не было на хлеб. В августе 1879-го к нему заехал Тео и пытался уговорить брата выбрать хоть какое-то дело. Братья разошлись во мнениях о его будущем, и почти год после этого не переписывались.
В начале марта 1880 года, с десятью франками в кармане, Винсент отправился во французский Курьер, где жил художник Жюль Бретон, которого он обожал. Деньги быстро кончились, дальше шёл пешком. Ночевал под открытым небом или на сеновале, иногда менял рисунок из своего чемодана на кусок хлеба. Дошёл, увидел новую кирпичную мастерскую Бретона и так и не решился постучать. Вернулся со сбитыми ногами, без гроша.
Птица в клетке
Молчание нарушил Тео. В июне 1880 года Винсент узнал, что брат передал для него пятьдесят франков, и ответил длинным письмом. Начал сухо: деньги он принял, «конечно, неохотно, конечно, с довольно меланхоличным чувством». А потом написал о птице в клетке.
«Весной птица в клетке прекрасно знает, что есть что-то, для чего она годится. Она ясно чувствует, что надо что-то делать, но не может этого сделать… Она бьётся головой о прутья клетки. А клетка остаётся на месте, и птица сходит с ума от муки. „Вон бездельник“, — говорит другая пролетающая птица».
И о себе: он из тех бездельников, что бездельничают поневоле, кого изнутри гложет жажда дела. «Я на что-то гожусь! Я чувствую, что у меня есть причина существовать!»
В августе, скорее всего по совету Тео, он решил стать художником. Попросил прислать гравюры Милле «Полевые работы» и принялся их копировать. «Сеятеля» он перерисовал пять раз: дважды маленьким, трижды большим. «Эта фигура меня преследует», — признавался он.
Жил он тогда у шахтёра Шарля Декрюка. Комнатку делил с хозяйскими детьми, работал в ней, пока хватало места, а потом выносил рисунки в сад. Это и была его первая мастерская.
24 сентября 1880 года он написал брату: «Именно в этой крайней нищете я почувствовал, как возвращается моя энергия, и сказал себе: что бы там ни было, я ещё поднимусь, возьму карандаш, который бросил в великом унынии, и снова стану рисовать. И с тех пор, мне кажется, всё для меня переменилось».
В октябре двадцатисемилетний Винсент уехал в Брюссель учиться. Там, по совету Тео, он пошёл знакомиться с художниками, засел за анатомию и перспективу, а в декабре записался на курс рисунка в Королевскую академию изящных искусств.
Сын пастора из Зюндерта, бывший продавец картин, учитель без жалованья, книжный приказчик, недоучившийся богослов и уволенный проповедник наконец нашёл своё дело. До первых знаменитых картин оставалось ещё несколько лет. Но карандаш, который он поднял той осенью в шахтёрском посёлке, он из рук больше не выпускал.
