Сажа из-под ногтей у Михаила не отмывалась никаким мылом. Валентина третий год покупала ему то хозяйственное, то пасту для рук с песком, то специальную, из автомагазина, за четыреста рублей тюбик. Бесполезно. По субботам муж приходил из Заречья в восьмом часу, долго плескался в ванной и садился ужинать с чёрными каёмками на пальцах, как школьник, который весь день рисовал углём.
В ту субботу он пришёл раньше. Вымыл руки, сел за стол, отодвинул тарелку с голубцами и сказал:
— Валь. Ефимыч кузню продаёт.
— Ну, продаёт, — отозвалась Валентина. Она резала хлеб и не сразу подняла глаза. — Давно пора. Ему семьдесят восемь, у него колени. Мария Тимофеевна вон уже к дочке в Кострому уехала.
— Шестьсот восемьдесят тысяч просит, — сказал Михаил. — С наковальней, с молотом, с землёй. Восемь соток до самой реки.
— Дорого, — сказала Валентина. — Кто ж её купит за такие деньги, сарай этот.
— Я, — сказал Михаил.
Валентина засмеялась. Положила нож, вытерла руки о полотенце и засмеялась ещё раз, уже тише, потому что муж не смеялся. Он сидел прямо, положив на клеёнку обе руки, тяжёлые, с чёрными ногтями, и смотрел на неё так же, как двадцать девять лет назад в загсе, когда регистраторша спросила, согласен ли он.
— Миш, — сказала Валентина. — Ты что, серьёзно?
— Серьёзно, — ответил он. — С завода уйду. Буду ковать.
Михаилу Ершову было пятьдесят шесть лет. Тридцать один год из них он простоял у токарного станка на механическом заводе, в третьем цехе, у окна с треснувшим стеклом. Станок за эти годы меняли дважды. Стекло ни разу. Михаил точил вал-шестерню для коробок передач комбайнов. Одну и ту же деталь, по одному и тому же чертежу, с допуском в две сотки. Шестой разряд, шестьдесят четыре тысячи на руки, грамота к пятидесятилетию и фотография на доске почёта, которая так выгорела на солнце, что Михаил на ней походил на собственного деда.
Валентина работала главным бухгалтером в управляющей компании. Пришла туда кассиром в девяносто третьем, когда контора ещё называлась ЖЭКом, и за тридцать три года пересчитала столько чужих квитанций, что по одной цифре в графе «горячая вода» могла сказать, в какой квартире подтекает кран. Деньги в семье считала она. Всегда. Михаил отдавал ей зарплатную карточку и за двадцать девять лет ни разу не спросил, сколько у них на вкладе.
А на вкладе лежало миллион двести сорок тысяч.
Двенадцать лет Валентина откладывала с обеих зарплат. Сначала по пять тысяч, потом по семь, потом по десять. Море пропустили четыре раза. Машину не меняли, старую «Ниву» Михаил чинил сам и говорил, что она их ещё переживёт. Дочь Оля давно жила в Ярославле, у неё была своя семья и своя работа, помощи она не просила. Деньги копились на старость. Так Валентина их и называла, когда говорила о них вслух: не «вклад» и не «сбережения», а «старость». Как будто старость была отдельным человеком, которого надо заранее прокормить.
Кузня появилась в их жизни три года назад, и тоже из-за «Нивы». У прицепа лопнула петля заднего борта, и Михаил поехал в Заречье к Ефимычу, про которого весь город знал, что он подкову блохе выкует, если попросить по-хорошему. Фёдор Ефимович Лаптев стоял у горна с шестьдесят шестого года. Пришёл восемнадцатилетним учеником в колхозную кузню, а когда колхоз в девяностые развалился, выкупил её и остался. Ковал ворота, решётки, петли, кочерги, печные дверцы, подставки под цветы. Всё, что просили.
Михаил приехал за петлёй на полчаса, а вернулся затемно. Рассказал, что Ефимыч показывал, как тянут металл. В следующую субботу поехал снова. Через месяц уже стоял у наковальни сам.
Валентина не возражала. Мужик при деле, не пьёт, по гаражам с бутылкой не сидит. Она даже шутила перед подругами на работе: «Мой в кружок записался. Железный». Михаил привозил из Заречья то крючки для прихожей, то кочергу для бани, то подставку под горячее в виде кленового листа. Крючки пригодились. Кочерга пригодилась. Подставку Валентина отнесла на подоконник, и на ней с тех пор стоял горшок с алоэ.
А на её пятьдесят второй день рождения муж принёс розу.
Железную. Тёмную, с синеватым отливом, с семью лепестками и двумя листьями на стебле, на котором были даже шипы. Тяжёлую, как молоток. Михаил держал её за спиной, потом протянул и смотрел, как жена возьмёт.
— Миш, — сказала тогда Валентина и повертела розу в руках. — Ну куда её? Пыль собирать?
Он ничего не ответил. Роза уехала в шкаф, на верхнюю полку, за зимние шапки. Валентина убрала её туда в тот же вечер и больше не доставала.
Теперь Михаил сидел напротив неё над остывающими голубцами и говорил про шестьсот восемьдесят тысяч.
— Миша, — сказала Валентина. Голос у неё стал ровный, бухгалтерский, каким она по телефону разговаривала с должниками. — Тебе пятьдесят шесть. До пенсии девять лет. Кто тебя в шестьдесят обратно на завод возьмёт, если твоя кузня прогорит?
— Не прогорит, — сказал Михаил.
— Все так говорят. А жить на что? У кузни зарплаты нет. У кузни есть уголь, свет, налог и крыша. Я эту крышу видела, мимо на автобусе проезжала. Там шифер мхом зарос.
— Я посчитал, — сказал Михаил, полез в карман куртки, висевшей на спинке стула, и достал сложенную вдвое тетрадку в клетку. — Вот. Уголь, свет, заказы. Ефимыч мне всё рассказал, сколько у него в месяц выходит. Посмотри.
Валентина на тетрадку не взглянула. Отодвинула её ладонью обратно, к его тарелке.
— Не буду я читать твою арифметику, — сказала она. — Я тридцать три года чужую арифметику читаю. Нет.
— Валя, я тридцать один год точу одну деталь, — сказал Михаил негромко, но глухо. — Одну. Вал-шестерню. Прикинул как-то в цеху: тысяч сто сорок я их выточил. И ни одной не видел, куда она пошла. В какой комбайн, в каком поле. Сдал в ОТК, и всё. А у Ефимыча я петлю сделал для бабушки с Заречной улицы, так она мне через неделю пирог принесла. Говорит: «Калитка теперь не скрипит, сынок». Понимаешь?
— Понимаю, — сказала Валентина. — Пирог. За пирог ты хочешь отдать нашу старость.
— Не всю. Шестьсот восемьдесят.
— Из миллиона двухсот сорока, — сказала Валентина. — Больше половины, Миша.
Он помолчал.
— Ты моё железо всегда за баловство держала, — сказал он. — Розу вон в шкаф убрала.
— Потому что это железо, а не роза, — ответила Валентина и сама почувствовала, что говорит лишнее, но остановиться уже не могла. — У меня в семье один мечтатель уже был. Хватит.
Михаил встал, взял тетрадку, куртку и ушёл на балкон. Через минуту Валентина услышала, как он чиркает спичками, одной, другой, третьей. Курить он бросил восемь лет назад. Значит, сигарету стрельнул у кого-то ещё по дороге из Заречья. Значит, знал заранее, чем кончится разговор.
Про мечтателя Михаил тоже знал. Эту историю в семье помнили все. Отец Валентины, Сергей Андреевич, в девяносто третьем году ушёл мастером с того же механического завода. Продал гараж, «Жигули», мамины золотые серьги, собрал всё, что было, и купил подержанный жёлтый «пазик», чтобы возить людей в область. Через два месяца у автобуса на трассе встал двигатель. Ремонт стоил больше, чем сам автобус. «Пазик» ушёл на металлолом за десятую часть цены, а Сергей Андреевич до самой пенсии сторожил автобазу и больше никогда ни о чём не мечтал вслух. Валентине тогда был двадцать один год. Она перевелась с дневного отделения на заочное и пошла кассиром в ЖЭК, потому что дома считали каждую копейку.
В воскресенье они почти не разговаривали.
В понедельник вечером Михаил пришёл с завода, сел на табуретку в прихожей и, не снимая ботинок, сказал:
— Я заявление написал. По собственному. Две недели отработки. Виктор Ильич подписал, только головой покачал. Сказал, до последнего дня можно забрать.
Валентина стояла в дверях кухни с половником в руке.
— Я не твой отец, Валя, — добавил он, хотя она ничего не спросила.
— Он тоже так маме говорил, — ответила Валентина и ушла к плите.
Во вторник в обеденный перерыв она пошла в банк. Девочка-операционистка удивилась, переспросила, точно ли закрывать вклад досрочно, ведь проценты сгорят. Валентина сказала, что точно. Половину суммы она положила на новый вклад, на своё имя. Вторую половину перевела на карту мужа.
Вечером, когда они ужинали, телефон Михаила звякнул на подоконнике. Он прочитал сообщение и поднял глаза на жену. На экране светилось: «Зачисление 620 000 р.».
— Это твоя половина, — сказала Валентина. — Ровно. Делай с ней что хочешь. Моя лежит на старость. Её не трогай.
— Валя, — сказал Михаил.
— Кузня стоит шестьсот восемьдесят, — продолжила она, не поднимая глаз от тарелки. — Шестидесяти тебе не хватает. Ищи сам.
Он ничего не сказал. Доел, вымыл за собой тарелку, чего не делал, кажется, никогда, и ушёл в комнату смотреть телевизор. Телевизор он так и не включил.
Три дня в квартире говорили только о нужном. Хлеба купи. Показания счётчиков передай. Оля звонила из Ярославля, спрашивала, почему у отца такой голос. Валентина сказала дочери, что отец простыл.
В субботу утром Михаил уехал в Заречье раньше обычного. По дороге заехал в банк и снял деньги наличными. Шестьсот двадцать тысяч пятитысячными купюрами оказались тонкой пачкой, гораздо тоньше, чем он думал. Двенадцать лет откладывали, а влезло в карман куртки.
Кузня стояла на краю Заречья, у самой реки. Красный кирпич, шиферная крыша, позеленевшая от мха с северной стороны, широкие двери на петлях, которые Ефимыч ковал сам ещё молодым. Внутри было уже наполовину пусто. Фёдор Ефимович сидел на перевёрнутом ящике и заворачивал в старые газеты клещи, по одним, как посуду перед переездом.
Михаил подошёл к наковальне и положил пачку на её гладкую тёмную спину.
— Шестьсот двадцать, — сказал он. — Остальные шестьдесят до весны отдам. Слово.
Ефимыч на деньги не посмотрел. Посмотрел на Михаила.
— Валентина знает? — спросил он.
— Знает. Это её перевод. Моя половина.
— Половина, — повторил Ефимыч. Отложил клещи, поднялся, кряхтя, подошёл к наковальне и одним пальцем, как муху, отодвинул пачку к краю. — Не возьму.
— Ефимыч, ты ж сам предлагал.
— Тебе предлагал. А тут, гляжу, полкузни, — сказал старик. — Без Валентины не продам. Пусть сама придёт и скажет. Тогда поговорим.
Михаил вернулся к обеду. Пачку он выложил на комод в прихожей, рядом с ключами, и рассказал жене всё как было, коротко, глядя в пол.
— Без тебя, говорит, не продам.
— И правильно, — сказала Валентина.
Сказала твёрдо и сама удивилась, что никакой радости не почувствовала. Выиграла же. Деньги целы, муж дома, кузни не будет. А на душе было так, будто она нагрубила кому-то в очереди и ушла, не дождавшись ответа.
В среду вечером Михаил сообщил, что в пятницу заберёт заявление.
— Виктор Ильич обрадовался, — сказал он. — Говорит, на мой станок всё равно ставить некого. Молодёжь к станку не идёт.
Потом он открыл шкаф, чтобы убрать наверх свой кожаный фартук. Фартук ему три года назад отдал Ефимыч, старый, прожжённый в двух местах, насквозь пропахший углём. Михаил отодвинул зимние шапки, и из-за них на него глянула роза. Он взял её в руку. Подержал. Провёл большим пальцем по лепестку, как будто проверял, нет ли заусенца. Потом положил обратно, накрыл фартуком и закрыл дверцу.
Валентина видела это из коридора. Он её не заметил.
Ночью она долго не спала. Михаил спал на спине, тихо, как спят люди, которым вставать в шесть. Валентина смотрела в потолок и думала, что за тридцать один год муж ни разу не опоздал на смену. Ни разу не взял больничный, если можно было не брать. И ни разу ничего не попросил для себя. Только теперь. А она ему ответила: «Ищи сам».
В четверг утром, наливая мужу чай, она сказала:
— Я после работы к твоему Ефимычу съезжу.
— Зачем? — спросил Михаил.
— Спасибо скажу, — ответила Валентина. — Что не продал.
Михаил пожал плечами и промолчал.
До Заречья ходил четвёртый автобус, через мост. Валентина вышла на конечной, где кончался асфальт и начиналась гравийка, и пошла вдоль реки. Был конец октября, берёзы на том берегу стояли уже голые, от воды тянуло холодом. Кузню она нашла по запаху. Пахло угольным дымом, горячим железом и чем-то кислым, как от батарейки на языке. За три года Валентина ни разу здесь не была. Сколько Михаил ни звал.
Двери стояли открытые. Внутри, в полутьме, горел горн. Ефимыч, в прожжённом фартуке и в очках на резинке, мелкими быстрыми ударами отбивал на наковальне какой-то крючок. Молоток звенел, как будильник.
Её он заметил не сразу. Доковал, сунул крючок в ведро с водой, ведро зашипело, и только тогда поднял голову.
— А, — сказал Ефимыч. — Валентина Сергеевна. Пришла всё-таки.
— Вы меня знаете? — удивилась она.
— Третий год знаю, — ответил старик. — Он тут про тебя каждую субботу. Валя то, Валя сё. Валя голубцы крутит. Валя квартальный отчёт сдаёт. Садись вон на табуретку, это Машина. Чай будешь? Из горна, другого нет.
Закопчённый до черноты чайник висел на крюке над краем горна. Ефимыч налил ей в эмалированную кружку с отбитым краем. Чай был крепкий и пах дымом.
— Я спасибо сказать пришла, — сказала Валентина. — Что не продали.
Ефимыч усмехнулся в усы.
— Это я ещё не решил, — сказал он. — Ты пей.
Он сел напротив, на перевёрнутый ящик, и долго смотрел в огонь.
— Я эту кузню в девяносто втором у колхоза выкупил, — заговорил он наконец. — Маня моя против была. Хуже тебя. Три недели со мной не разговаривала, у сестры ночевала. А потом пришла сюда, села вот на эту табуретку и говорит: «Счета кто вести будет? Ты? Ты ж всё в долг раздашь». И вела. Тридцать четыре года.
Он кивнул на полку у двери. Там в ряд стояли школьные тетради, штук сорок, разномастные, пожелтевшие, перетянутые бечёвкой по годам.
— В девяносто четвёртом завод полгода зарплату не платил, — сказал Ефимыч. — Ты-то помнишь, ты в своём ЖЭКе как раз сидела. Весь город ко мне шёл. Кому дверцу печную, кому петли, кому гвоздей. А платить людям нечем. Маня записывала: этот картошкой, этот салом, этот потом отдаст. И все отдали, Валентина. Все до одного. Мы с этой кузни троих детей выучили.
— Так почему вы ему отказали? — спросила Валентина.
— Не ему, — сказал Ефимыч. — Кузню свою пожалел. Мужик, который кузню против жены купил, горн злостью топит. А злость за одну зиму прогорает. Видел я таких. Потом стоит сарай, и молот ржавеет.
Валентина поставила кружку на верстак.
— Я не потому против, — сказала она. — Не из-за денег.
И вдруг рассказала. Старику, с которым до этого ни разу словом не обмолвилась, в чужой закопчённой кузне, она рассказала то, чего за двадцать девять лет не рассказала мужу.
Как в девяносто третьем отец приехал к ней в общежитие в областной центр. Сидел на её кровати, мял в руках кепку и говорил про автобус. Что мать против. Что мать его не слушает. «Валюшка, скажи ей. Тебя она послушает». И она, двадцати одного года от роду, ответила: «Пап, давай. Я в тебя верю». В тот же вечер позвонила матери с вахты и полчаса уговаривала. Это она уговорила. Не отец. Она.
— А потом он двадцать лет сторожил автобазу, — сказала Валентина. — И ни разу мне этого не припомнил. Ни разу. Лучше бы припомнил. А Миша суёт мне свою тетрадку и говорит: посмотри. А у меня внутри всё кричит, что сейчас я опять скажу «давай». И опять.
Ефимыч долго молчал. В горне потрескивал уголь.
— Автобус, Валентина, это не ремесло, — сказал он наконец. — Автобус это деньга. Отец твой деньгу хотел. Ремеслу не учился, дело купил готовое. А твой три года учится. По субботам, бесплатно, руки вон до мяса жёг. Розу видела?
— Видела, — сказала Валентина. — В шкафу лежит.
— Знаю, — сказал Ефимыч. — Он говорил.
Валентина опустила глаза.
— Девять раз он её ковал, — сказал старик и положил ладонь на наковальню. — Вот здесь. Восемь штук обратно в горн кинул. То лепесток не так лёг, то стебель повело. Говорю ему: Миша, не заметит она. А он мне: «Валя заметит. Она всё замечает. Она бухгалтер».
Валентина протянула руку и тоже положила её на наковальню. Железо было тёплое от горна и гладкое, как стол, за которым много лет подряд ели всей семьёй.
— Тетрадку его читала? — спросил Ефимыч.
— Не стала, — сказала Валентина.
Старик поднялся, снял с самого края полки тетрадку в клетку, сложенную вдвое, и положил перед ней на верстак.
— В субботу тут оставил, — сказал он. — Почитай. Свет от горна хороший.
Валентина развернула тетрадку. Почерк у Михаила был крупный, старательный, как у пятиклассника на контрольной. «Уголь — 1 т в мес., 14 т.р. Свет — по счётчику Ефимыча, 9 т.р. Заказы — по тетрадям Марии Т. за три года, в среднем 88 т.р. в мес.». Ниже шли столбики, а под ними итог, обведённый дважды: «Чистыми 70 т.р. в мес.».
Ошибки она увидела сразу, как видела их в чужих отчётах. Налог он забыл. Шифер на крыше не посчитал. Уголь взял по прошлогодней цене. Износ молота не заложил вовсе. Валентина достала из сумки красную ручку, без которой не выходила из дома, и начала исправлять. Ефимыч подбрасывал в горн уголь и не мешал.
На последней странице, под всеми столбиками, стояла ещё одна строчка, уже без цифр: «Если за год не выйдет пятьдесят в месяц, продаю кузню. Деньги Вале. Все».
Валентина долго смотрела на эту строчку. Потом перечеркнула «70» и написала рядом красным: «52».
— Пятьдесят два, — сказала она вслух. — Если крышу сам перекроет. Почти как на заводе.
— Только без гудка, — сказал Ефимыч.
— Без гудка, — согласилась Валентина.
Она встала, застегнула пальто и пошла по кузне. Не так, как ходят гости, а так, как ходила с инженером по подвалам, когда принимала дома после капремонта. Задрала голову и долго разглядывала балки: в двух местах на них темнели рыжие пятна от протечек. Железный зонт вытяжки над горном прогорел насквозь, и в дыру было видно небо. Под пневмомолотом стоял старый противень, а на дне его собралось чёрное масло.
Потом она вернулась к верстаку и села.
— Фёдор Ефимович, — сказала Валентина. — Шестьсот восемьдесят дорого.
Старик поднял брови.
— Это почему ж?
— Шифер треснул, два листа, на балках пятна, — сказала она. — Зонт над горном прогорел, через него звёзды видно. Молот у вас течёт, противень полный. Шестьсот двадцать.
Ефимыч сначала молчал. А потом захохотал, громко, запрокинув голову, так что очки съехали на кончик носа.
— Маня бы тебя расцеловала, — сказал он, отсмеявшись. — Шестьсот сорок.
— Шестьсот двадцать, — повторила Валентина. — Ровно его половина. Моя остаётся на старость, её не трогаем. И тетради Марии Тимофеевны оставьте. Я дальше вести буду. С той страницы, где она остановилась.
Ефимыч перестал улыбаться. Долго смотрел на неё поверх очков. Потом встал, подошёл к двери и снял с гвоздя большой кованый ключ, чёрный, с кольцом в виде дубового листа.
— Мой первый, — сказал он. — Шестьдесят шестой год, учеником ещё ковал. От этих самых дверей. Миша мне в субботу деньги на наковальню клал, а ключ я тебе отдаю. Так правильнее. Держи, хозяйка.
Домой Валентина вернулась в десятом часу. Михаил сидел на кухне над остывшим чаем, при одной лампочке над плитой. Поднял на неё глаза и ничего не спросил.
Она подошла и положила между его кружкой и сахарницей ключ. Тяжёлый, чёрный, длиной с ладонь. Ключ глухо стукнул о клеёнку.
— Шестьсот двадцать, — сказала Валентина. — Ровно твоя половина. Шестьдесят я у него выторговала, за шифер и за вытяжку. Крышу перекроешь сам. В понедельник в десять в МФЦ, договор подписывать. И заявление завтра не забирай.
Михаил смотрел на ключ. Потом на неё. Потом опять на ключ. Взял его, взвесил на ладони, как берут поковку, и сразу узнал.
— Это ж Ефимыча первый, — сказал он хрипло. — Он его никому в руки не давал.
— Мне дал, — сказала Валентина. — Бухгалтерию тоже веду я. Каждую копейку. Если за год не выйдет пятьдесят в месяц, продаём, и ты не споришь. Это твоя строчка, не моя.
— Прочитала, значит, — сказал Михаил.
— Прочитала. Налог ты забыл, — ответила Валентина. — И крышу.
Он засмеялся. Тихо, сначала одними плечами, потом в голос, и она вдруг тоже, хотя ничего смешного вроде бы не было. Потом Валентина ушла в комнату, открыла шкаф, отодвинула шапки и фартук, достала розу и принесла на кухню.
— Поставь сам, куда хочешь, — сказала она мужу. — Только не за шапки.
Договор подписали в понедельник. Когда Михаил сдавал пропуск, Виктор Ильич долго тряс ему руку у проходной и сказал: «Ну, хоть один из нас». Ефимыч уехал в Кострому в середине ноября, на рейсовом автобусе, с одним чемоданом. Наковальню на прощание погладил, как лошадь.
Первая зима выдалась трудная. В декабре кузня принесла тридцать восемь тысяч, и Валентина три вечера сидела над тетрадями Марии Тимофеевны, проверяя, не ошиблась ли. В январе заказали кованые перила на крыльцо детского сада, и месяц закрылся на семидесяти одной. В апреле Михаил сам перекрыл крышу. К лету в среднем получилось пятьдесят четыре в месяц. Валентина вписала эту цифру красной ручкой на последней странице его старой тетрадки, под той самой строчкой, и больше к тетрадке не возвращалась.
Её половина так и лежит в банке. Старость в целости.
По субботам Валентина теперь сама ездит в Заречье четвёртым автобусом, с сумкой-термосом. Привозит голубцы, садится на Машину табуретку и пишет в тетрадь, кто за что заплатил и кто отдаст потом. Таких, кто «потом», за год набралось трое. Отдали все. Раз в месяц из Костромы звонит Ефимыч и спрашивает одно и то же:
— Хозяйка, горн тянет?
— Тянет, Фёдор Ефимович, — отвечает Валентина.
— Ну и ладно, — говорит он и кладёт трубку.
А роза стоит на кухонном подоконнике, в стеклянной банке, рядом с алоэ на кованом кленовом листе. Пыль с неё Валентина вытирает сама. Каждую субботу, перед тем как ехать в Заречье.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
