В Ольховке-Узловой скорые на восток стоят по двадцать пять минут. Здесь меняют электровоз. Тридцать три года Борис Егорович Сомов был одним из тех, кто эти поезда отсюда забирал. Приходил в депо к двум ночи с потёртым чемоданчиком, получал маршрут, поднимался в кабину и без двадцати четыре уводил состав дальше, на триста с лишним километров, до следующей смены. Проводницы у тамбуров его знали и махали флажками. Он отвечал им гудком, коротко, два раза.
На пенсию он ушёл два года назад, в шестьдесят. На проводах в депо ему вручили наручные часы с гравировкой и грамоту в рамке. Часы он носил не снимая. Грамоту Зоя Михайловна повесила в прихожей, рядом с фотографией дочери в синей мантии и квадратной шапочке с кисточкой.
Этой фотографией Борис Егорович гордился больше, чем всеми грамотами вместе.
Лида поступала на экономический в областной университет и недобрала до бюджета двух баллов. Платное отделение стоило семьдесят шесть тысяч в год. Борис Егорович посчитал на обороте квитанции за свет: пять лет, триста восемьдесят тысяч. Таких денег у Сомовых не водилось никогда. И пять лет подряд он брал все ночные товарные, какие давали. Тяжёлые составы с углём и лесом, ночь в кабине, днём сон при задёрнутых шторах. В депо его прозвали Сомов-полуночник. Зоя Михайловна в те годы видела мужа в основном спящим, а разговаривала с ним через записки на холодильнике.
Лида окончила с красным дипломом. Её взяли в банк в областном центре, в кредитный отдел, и через семь лет она была ведущим специалистом. Отдельный стол за стеклянной стенкой, кондиционер, зарплата сто двенадцать тысяч. Борис Егорович за всю жизнь столько не получал ни разу, даже с ночными.
В гаражном кооперативе за линией, где мужики по вечерам сидели у кого-нибудь в боксе с термосом и домино, он говорил про дочь часто. Говорил «Лидия Борисовна», с нажимом. Говорил «у неё кабинет, всё в тепле, руки чистые». Мужики кивали. У Гены Пестова дочь третий раз разводилась, у Михалыча сын второй год сидел без работы, а у Сомова Лидия Борисовна в банке.
В последнее воскресенье апреля Борису Егоровичу исполнялось шестьдесят два. Зоя Михайловна с утра налепила пельменей, двести штук, на троих с запасом, и достала из погреба рябиновую наливку. Лида приехала дневной электричкой, с тортом в коробке и с охапкой жёлтых тюльпанов. Расцеловала обоих. Села на своё детское место, спиной к окну, под часами с кукушкой.
Ела она мало. Борис Егорович заметил, но решил, что опять какая-нибудь диета.
— Ну, Лидия Борисовна, — сказал он, разливая наливку по рюмкам. — Как там твои кредиты? Никого ещё по миру не пустила?
Лида отодвинула тарелку.
— Пап, мам, — сказала она. — Я из банка ушла.
Зоя Михайловна так и застыла с шумовкой над кастрюлей.
— Как ушла? — не понял Борис Егорович. — Сократили?
— Сама ушла, — ответила Лида. — В феврале. Я вам не говорила. Закончила курсы при учебном центре, два месяца. Проводник пассажирского вагона. Меня взяли в резерв. Через две недели первый рейс. Москва — Иркутск, плацкарт.
На кухне стало очень тихо. За огородами, на станции, маневровый гонял вагоны, и было слышно, как лязгают сцепки.
— Это шутка? — спросил Борис Егорович.
— Нет, — сказала Лида.
Он поставил рюмку на клеёнку. Аккуратно, точно на то же мокрое колечко, с которого поднял.
— Ты знаешь, что такое плацкарт в январе? — спросил он тихо. — Я знаю. Я тридцать три года такие вагоны за собой водил. Котёл углём топить в три часа ночи, когда за окном минус сорок. Пятьдесят четыре комплекта белья на себе таскать. Четверо суток без душа. Пьяные вахтовики в третьем купе, для которых ты не человек, а так. Подай, принеси.
— Пап, — начала Лида.
— Я пять лет товарняки по ночам гонял, — перебил он, и голос у него сорвался вверх. — Пять лет! Чтобы ты в тепле сидела. Чтобы руки у тебя чистые были. Чтобы диплом. А ты будешь за пьяными мужиками сортиры мыть?
— Боря, — сказала Зоя Михайловна.
— Буду, если надо, — ответила Лида.
Она смотрела ему прямо в глаза. Точно так же она смотрела в шесть лет, когда разбила фару на его «Яве» и не стала врать, что это соседский мальчишка.
Борис Егорович встал из-за стола.
— Тогда в этой форме в мой дом не приходи, — сказал он и ушёл в комнату.
Через минуту там включился телевизор, громко, на какой-то концерт.
Лида посидела ещё немного. Потом поцеловала мать в висок, взяла куртку и ушла на последнюю электричку. Торт так и остался в коробке на холодильнике. Тюльпаны Зоя Михайловна поставила в трёхлитровую банку, и они простояли неделю, пока не облетели.
Полгода про Лиду в доме Сомовых не говорили.
Точнее, не говорил Борис Егорович. Зоя Михайловна говорила с дочерью каждый вечер, по телефону, закрывшись в ванной и пустив воду. Муж всё понимал. Проходя мимо двери, он слышал обрывки: «…а напарница хорошая?», «…кофту тёплую возьми», «…не плачь, доча». На словах «не плачь» он ускорял шаг и уходил на крыльцо курить, хотя бросил ещё в девяносто восьмом.
Иногда Зоя Михайловна пробовала заходить издалека.
— Лида пишет, напарница у неё хорошая, — говорила она за ужином. — Светлана Андреевна. Двадцать лет ездит, всему её учит.
— Мне неинтересно, — отвечал Борис Егорович.
— Её на скорый поставили. На постоянный вагон.
— Неинтересно, сказал.
В гаражах он врал. Сам удивлялся, как легко это выходит. Сказал, что Лидию Борисовну повысили и отправили на учёбу в Москву, на полгода, а может, и на год. Мужики уважительно покивали. Гена Пестов вздохнул с завистью и налил ему из своего термоса.
В августе на рынке, у прилавка с мёдом, Борис Егорович столкнулся с Серёгой Ткачёвым. Серёга пять лет ездил у него помощником, а теперь сам водил скорые, и как раз через Ольховку.
— Егорыч! — обрадовался Серёга и потряс ему руку. — А я твою Лидку видел. Ночью, на смене локомотива. В форме, с флажком, у вагона стоит. Я сперва глазам не поверил. Ты чего молчал, что она к нам пошла?
— Обознался ты, — сказал Борис Егорович. — Лида в Москве. На учёбе.
Серёга посмотрел на него внимательно, но больше ни о чём не спросил. Только купил банку липового и ушёл, оглянувшись один раз.
Ночами Борис Егорович спал плохо. За тридцать три года организм привык просыпаться к двум, к выходу на смену, и пенсия его не переучила. Он лежал и слушал станцию. Дом Сомовых стоял в четырёхстах метрах от путей, и по звуку Борис Егорович различал всё. Вот товарный на запад, тяжёлый, с углём. Вот маневровый толкает порожняк. Вот в три двенадцать заходит скорый на восток, шипит тормозами, и минуту спустя слышно, как отцепляют электровоз.
Каким из этих скорых ездит Лида, он не знал. Он ни разу не спросил.
В середине октября из Тайшета позвонил младший брат Саша. Второго ноября ему исполнялось шестьдесят. Звал обоих, на три дня, обещал баню, омуля и брусничную настойку.
— Езжай один, — сказала Зоя Михайловна, когда Борис Егорович положил трубку. — У меня в библиотеке годовая инвентаризация, не отпустят. А Сашке обидно будет, если никого.
Билет она купила сама, через телефон. Долго сидела над экраном, тыкала пальцем, шевелила губами и что-то сверяла с бумажкой, которую потом убрала в карман халата.
— Скорый на восток, тридцатого, — объявила она. — В Ольховку приходит в три двенадцать ночи. Девятый вагон, пятьдесят четвёртое место.
— Пятьдесят четвёртое? — переспросил Борис Егорович. — Ты знаешь, что такое пятьдесят четвёртое? Это боковое верхнее, у самого сортира. Там всю ночь дверью хлопают. Хуже места в плацкарте нет.
— Других не было, — сказала Зоя Михайловна и отвернулась к плите.
Номер вагона ничего ему не сказал. Он ведь ни разу не спросил.
Тридцатого октября в половине третьего ночи Борис Егорович стоял на платформе Ольховки-Узловой со спортивной сумкой. В сумке лежали подарок брату, электробритва и банка Зоиных солёных груздей, обмотанная полотенцем. Шёл первый снег. Крупный, мокрый, он ложился на рельсы и сразу таял, а под фонарями платформа блестела, как мокрая клеёнка.
Скорый вышел из темноты в три одиннадцать. Борис Егорович услышал его раньше, чем увидел. Состав тормозил рывками, в два приёма, и он машинально поморщился: молодой машинист, тормозить толком не умеет. Так он подумал по старой привычке.
Девятый вагон встал прямо напротив него. Лязгнула дверь. Откинулась подножка. Луч фонаря ударил ему в лицо, и он прищурился.
В тамбуре стояла Лида.
Тёмно-синий форменный жилет поверх свитера, красный платок на шее, волосы убраны под пилотку. Под мышкой свёрнутый жёлтый флажок. Фонарь в её руке дрогнул, и Борис Егорович увидел, как он дрогнул.
Несколько секунд они смотрели друг на друга. Снег падал между ними на железную подножку и таял.
— Ваш билет, пожалуйста, — сказала Лида.
Он протянул ей телефон с билетом. Лида посветила на экран фонарём и смотрела в него дольше, чем было нужно.
— Пятьдесят четвёртое, — сказала она. — Боковое верхнее. Бельё брать будете?
— Буду, — сказал Борис Егорович.
— Проходите.
Она отступила вглубь тамбура, и он прошёл мимо неё так близко, что почувствовал запах угольной гари от её жилета. В вагоне было душно и темно, горели синие ночники, кто-то храпел, с верхней полки у входа свешивалась нога в шерстяном носке. Пятьдесят четвёртое оказалось там, где он и думал: последнее боковое, напротив служебного купе, в двух шагах от двери туалета. Лида принесла ему бельё в целлофане, положила на нижнюю полку и ушла, не оглянувшись.
Постель он застелил сам, по-армейски, залез наверх и лёг лицом к стенке.
Через двадцать пять минут состав тронулся. Мягко, одним плавным приёмом. Новый электровоз, новый машинист. Этот тормозить умел.
Спать Борис Егорович не смог. Каждые полчаса хлопала дверь туалета. Вагон качало на стрелках. Он лежал и думал, что скажет Зое по телефону. Потом решил, что не скажет ничего, потому что и так всё ясно. Других не было. Как же.
В шесть утра в вагоне зажгли свет.
Он увидел дочь в проходе с пылесосом. Потом у котла, с ведром угля. Потом с тряпкой у мусорного бачка. Потом с подносом, на котором позвякивали стаканы в подстаканниках.
— Чай, кофе, — негромко говорила Лида, идя по проходу. — Чай, кофе. Печенье, вафли.
У пятьдесят четвёртого она остановилась так же, как у всех.
— Пассажир с пятьдесят четвёртого. Чай будете?
— Не буду, — сказал Борис Егорович.
Она пошла дальше.
Через час он слез вниз, к откидному столику, и попросил чаю у напарницы. Светлана Андреевна оказалась полной женщиной лет пятидесяти пяти, с золотым зубом и голосом, которым, казалось, можно было останавливать поезда без всякого стоп-крана. Чай она принесла крепкий, почти чёрный. Подстаканник был старый, мельхиоровый, с выпуклыми колосьями по ободку. Таких Борис Егорович не держал в руках лет двадцать.
Весь день он смотрел. Сам себе говорил, что от скуки. За окном тянулась тайга, потом поля под первым снегом, потом опять тайга. А он смотрел, как Лида перед каждой большой станцией проходит по вагону с трёхгранным ключом и запирает туалеты, потому что начинается санитарная зона. Как на каждой остановке выходит в тамбур с жёлтым флажком. Как молодая женщина с годовалым сынишкой, с тридцать первого места, просит кипятка развести смесь, и Лида приносит ей бутылочку, уже остуженную, и показывает, где можно погреть баночку с пюре. Как парень-студент с гитарой ставит в служебном купе заряжаться телефон, а Лида говорит ему: «Только без концертов, люди спят».
Видел он и другое. Как она на стоянке десять минут сбивает ломиком наледь с подножки. Как сидит над журналом, пока все спят, и трёт глаза кулаком, совсем как в первом классе над прописями. Как вечером на запястье у неё краснеет полоса от ручки мешка с бельём.
Один раз он не выдержал. Пошёл к закутку, где в их стареньком вагоне ещё стоял угольный котёл, и сказал ей в открытую дверцу:
— Ты угля много кидаешь. Он у тебя задыхается, тяги нет. Колосники сперва прочисти.
Лида выпрямилась с совком в руке.
— Пассажир, — сказала она. — Это служебное помещение. Вернитесь, пожалуйста, на своё место.
Из служебного купе выглянула Светлана Андреевна.
— Лид, это кто там у нас такой умный?
— Пассажир с пятьдесят четвёртого, — ответила Лида.
Борис Егорович вернулся на место. Через полчаса, проходя мимо, он заглянул в окошко котла. Колосники были прочищены. Огонь горел ровно, без дыма.
Вечером на большой станции в вагон сели четверо вахтовиков. Ехали с Севера после двух месяцев смены, домой. Здоровые мужики в одинаковых чёрных куртках, с баулами, в которых что-то звякало. Им достались места в третьем купе. Борис Егорович отметил это про себя и отвернулся к окну.
Лида проверила у них билеты и сказала спокойно, на всё купе:
— Мужчины, распивать в вагоне запрещено. Предупреждаю один раз.
— Хозяйка, да мы тихо, — ответил самый крупный из них, бритый, с толстой красной шеей. Товарищи звали его Вадиком. — Мы культурно. Два месяца дома не были.
До полуночи они и правда сидели тихо. Потом перестали.
Около часу ночи Борис Егорович открыл глаза от громкого голоса. Вадик стоял в проходе у служебного купе, держался за верхнюю полку и раскачивался вместе с вагоном. Перед этим Вадик полчаса просидел в туалете, и что там происходило, сквозь дрёму слышал весь конец вагона.
— Хозяйка, — говорил Вадик в открытую дверь купе. — Стаканы дай. Четыре штуки. И сама посиди с нами. Чего ты как неродная.
— Стаканы выдаются только под чай, — ответила Лида. Она стояла в дверях, и с верхней полки Борис Егорович видел её лицо в синем свете ночника. Спокойное. Только губы сжаты в нитку. — Вы пьяны. Идите на место и ложитесь спать. Иначе я вызываю начальника поезда.
— Да ты кто такая вообще? — Вадик ухватил её за рукав. — Обслуга. Твоё дело чай носить да за нами сортиры мыть. Вот иди и мой, раз такая умная.
Борис Егорович почувствовал, как у него холодеют руки.
Это были его слова. Почти слово в слово. Только сказаны не на кухне за пельменями, а пьяным мужиком с красной шеей, который держал его дочь за рукав.
Он стал слезать с полки. Неловко, в трико и в майке, нащупывая ногой столик. Шестьдесят два года, сто с лишним килограммов, тридцать три года в кабине. Вадик повернулся на шум.
— Пассажир, — твёрдо сказала Лида, не глядя на отца. — Вернитесь на место. Я сама.
Она отцепила пальцы Вадика от своего рукава, одним коротким движением, как снимают прищепку с бельевой верёвки, и нажала кнопку рации у плеча.
— Олег Викторович, девятый вагон. Пассажир в нетрезвом, хватает руками, третье купе. Да. Нужен наряд на следующей.
Двое товарищей уже тянули Вадика назад, бормоча «Вадь, ну хорош, ну ты чего». Он ещё что-то выкрикнул про обслугу, потом плюхнулся на нижнюю полку и вдруг затих.
Борис Егорович так и остался стоять в проходе. Лида прошла мимо него в служебное купе и прикрыла дверь.
В половине третьего скорый встал на большой станции. Стоянка двадцать минут. На перроне ждали двое полицейских в бушлатах и начальник поезда Олег Викторович с папкой под мышкой. Вадика вывели под руки, вместе с баулом. Лида вышла следом с журналом: составлять акт, писать объяснительную, расписываться в протоколе.
Туалет у пятьдесят четвёртого места стоял запертый на санитарную зону. Что за дверью, Борис Егорович знал, он всё слышал. Знал и другое. Через двадцать минут поезд тронется, зона кончится, и туда пойдёт полвагона. А Лида вернётся с перрона за минуту до отправления, с флажком, и первым делом пойдёт сюда, с ведром.
Светлана Андреевна после своей смены спала на нижней полке в служебном купе, укрывшись с головой.
Он нашёл всё сам, никого не спрашивая. Тридцать три года на железной дороге, он знал, где в вагоне что лежит. Ведро под титаном. Швабра в закутке у котла. Хлорка в пластиковой бутылке с отрезанным горлом. Жёлтые резиновые перчатки сохли на трубе. Перчатки были женские и налезли на его ладони только до половины, пальцы торчали из них, как сардельки. Трёхгранный ключ лежал на столике в служебном купе. Он взял ключ и открыл туалет.
Внутри было то, чего он и ждал.
Борис Егорович развёл хлорку в ведре, закатал трико до колен и опустился на железный пол.
Мыл он долго. Сначала пол, потом стены, потом раковину, потом пол ещё раз, потому что в первый раз только развёз. Хлорка щипала глаза. Колени ныли. Где-то на середине он услышал, как лязгнула подножка и хлопнула дверь тамбура. Потом состав дёрнулся, мягко, в один приём, и Борис Егорович ухватился за раковину. Поехали.
По проходу простучали быстрые шаги, к титану, туда, где должно было стоять ведро. Шаги остановились. Потом пошли к туалету.
Дверь была открыта. Лида встала на пороге.
Отец стоял на коленях на мокром полу, в трико, закатанном до колен, в её жёлтых перчатках, из которых торчали пальцы, и тёр шваброй угол за унитазом.
— Пап, — сказала она.
— Хлорки ты мало разводишь, — сказал Борис Егорович, не оборачиваясь. — На ведро колпачок нужен, а у тебя в бутылке на донышке. Ну и дух тут.
— Это моя работа, — сказала Лида. Голос у неё сел.
— Знаю, — сказал он. — Сейчас домою, и опять будет твоя.
В четыре утра они сидели в служебном купе. Светлана Андреевна, проснувшись и оценив обстановку, ушла досыпать на свободную боковую в начале вагона, сказав, что храпит и купе ей без надобности. Лида налила два стакана чаю. Подстаканники звякали в такт стыкам. Жёлтые перчатки сохли на столике у окна. За стеклом шла ночь, редкие огни переездов вытягивались в оранжевые полосы и гасли.
— Он тебе сказал то же самое, что я, — проговорил Борис Егорович. — Слово в слово.
— Я заметила, — ответила Лида.
Он долго смотрел в стакан. Потом положил на столик руки. Большие, тяжёлые, с чёрными трещинками на подушечках пальцев, куда за тридцать три года въелась смазка и не отмывалась ничем, даже хлоркой.
— Я ж не со зла, Лид, — сказал он. — Я думал, ты будешь не как я. Чтоб в тепле. Чтоб руки не такие. Я пять лет ради этого по ночам ездил. А ты взяла и обратно, на железку.
Лида тоже посмотрела на его руки.
— Пап, — сказала она. — Семь лет я сидела за стеклом и говорила людям: «Система отказала». По двадцать человек в день. Я на них даже не смотрела, смотрела в монитор, там баллы. Один раз пришёл мужик твоих лет, фермер, на трактор просил. Система отказала. Он крутил в руках кепку и спрашивал, может, как-нибудь можно. А я ему: «Решение принято автоматически, обжалованию не подлежит». Он ушёл, а вечером я не могла вспомнить его лица. Одну кепку помню.
Она отпила чаю.
— А тут я за четверо суток знаю всех, — сказала она. — Кто куда едет, кто к кому. Кто какой чай пьёт. Вот эта, с тридцать первого, с малышом, к мужу едет, он в Тайшете её встречать будет с цветами, она мне два раза уже сказала. Ты помнишь, что ты маме отвечал, когда она тебя в пятьдесят пять на пенсию гнала?
Борис Егорович помнил. Но молчал.
— «Пока людей вожу, живой», — сказала Лида. — Я маленькая была, а запомнила. А в банке я была неживая, пап. Семь лет. Вот и всё.
Вагон качнуло на стрелке, подстаканники звякнули. Борис Егорович взял со столика жёлтые перчатки и повертел в руках.
— Маловаты, — сказал он наконец. — Купи себе на размер больше. А котёл ты всё равно перекидываешь.
Лида засмеялась, уткнувшись лбом в холодное стекло. Первый раз за всю дорогу.
Утром к служебному купе подошли трое Вадиковых товарищей, трезвые, мятые, с опухшими лицами. Старший, седой, держал в руках шапку.
— Хозяйка, — сказал он Лиде. — Ты это. Извини за Вадика. Дурной он, когда выпьет.
Потом повернулся к Борису Егоровичу, который пил чай на своём боковом месте:
— И ты, батя, извини. Мы видели, кто ночью туалет мыл.
— Не передо мной, — ответил Борис Егорович. — Перед проводником. Это её вагон.
В Тайшет скорый пришёл в пять сорок вечера. На перроне в ушанке стоял брат Саша, а чуть дальше переминался парень с хризантемами, и женщина с тридцать первого места, прижимая к себе сына, бежала к нему по снегу. Лида стояла у подножки с жёлтым флажком.
Борис Егорович спустился на перрон, поставил сумку и обернулся.
— Ты когда обратно идёшь? — спросил он.
— Третьего, в два ночи.
— Значит, третьего и поеду, — сказал он. — Место любое. Хоть пятьдесят четвёртое.
За столом у брата Саша спросил, как там Лидка. Борис Егорович ответил: «Людей возит». И налил.
Зимой Лидин скорый проходил Ольховку на восток раз в восемь дней. Во время двадцатипятиминутной смены электровоза на платформе теперь стоял Борис Егорович, с термосом и пакетом Зоиных пирожков для девятого вагона. Отдав пакет, он шёл вдоль состава к голове поезда, где прицепляли новый электровоз, и задирал голову к окну кабины. Часто там сидел Серёга Ткачёв.
— Серёга, — говорил Борис Егорович. — У меня в девятом дочь едет. Тормози помягче.
— Егорыч, да я всегда мягко, — обижался Серёга.
— Помягче, говорю.
В гаражах Гена Пестов как-то спросил, как там Лидия Борисовна в Москве. Борис Егорович долго молчал, потом сказал, что не в Москве. Проводник девятого вагона, скорый на восток. И что начальник поезда Олег Викторович назвал её вагон лучшим в составе. Мужики покивали. Гена налил ему из термоса.
В прихожей у Сомовых рядом с фотографией в синей мантии теперь висит ещё одна: Лида у открытой двери вагона, в форменном жилете, с жёлтым флажком в поднятой руке. Повесила её Зоя Михайловна. А Борис Егорович потом полвечера поправлял рамку, чтобы висела ровно, вровень с той, где мантия.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
