Тридцать лет на застеклённом балконе у соседки стояла детская коляска. Синяя, восьмидесятых годов, с высокой ручкой.
Раисе Тимофеевне было семьдесят восемь. Жила одна, квартира тридцать четыре, четвёртый этаж, второй подъезд.
Своих детей у неё было двое. Оба выросли, оба разъехались: сын в область, дочь ещё дальше. Внуков не случилось.
Коляску видели все, кто хоть раз поднимал глаза на её балкон.
Она стояла у самого стекла, накрытая куском клеёнки. Каждую весну Раиса Тимофеевна эту клеёнку снимала, коляску протирала влажной тряпкой и накрывала обратно.
Во дворе объясняли по-разному.
Говорили, что старушка не может расстаться с вещами. Говорили, что ждёт внуков и держит на всякий случай. Одна женщина из третьего подъезда уверяла, что коляска какая-то особенная и дорогая, чуть ли не немецкая.
Сын приезжал раз в год и каждый раз предлагал вынести.
— Не трогай, — отвечала мать.
— Мам, ей тридцать лет.
— Тридцать один, — поправляла Раиса Тимофеевна.
В мае во двор въехала незнакомая машина.
Из неё вышла женщина лет пятидесяти пяти, в светлом плаще. Постояла, оглядела дом, нашла глазами четвёртый этаж и подошла к бабушкам на лавочке.
Спросила, живёт ли ещё в тридцать четвёртой Раиса Тимофеевна.
Ей сказали, что живёт.
Женщину звали Света. Тридцать один год назад она жила в этом дворе, в съёмной комнате в первом подъезде, с дочкой девяти месяцев.
Мужа не было. Работы толком тоже.
В сентябре девяносто четвёртого ей позвонила мать из другого города: заболела, лежит, нужна помощь. Света собралась за два часа.
Ехать надо было поездом, с пересадкой, с ребёнком на руках. Коляску брать было нельзя, багажа и так набралось два узла.
Она постучала к соседке с четвёртого этажа, с которой была едва знакома. Той женщине она пару раз помогала донести сумки, и всё.
— Раиса Тимофеевна, подержите коляску. Я на неделю.
Раиса Тимофеевна сказала: конечно.
Неделя не закончилась.
Мать оказалась тяжелее, чем по телефону. Потом нашлась работа при больнице, с комнатой. Потом дочка пошла в садик, потом в школу. Потом Света сама попала в больницу, и это заняло полтора года.
Возвращаться стало не за чем и стыдно.
Комнату в первом подъезде она давно потеряла, вещи оттуда куда-то делись, и звонить чужой женщине через три года, чтобы спросить про коляску, казалось диким.
Она и не позвонила.
Раиса Тимофеевна ждала.
Первый год ждала всерьёз, каждый день поглядывала во двор. Потом просто перестала об этом думать, но клеёнку снимала и коляску протирала.
На вопросы отвечала одно: «Это не моё».
Сыну она этого не объясняла ни разу. Считала, что чужие дела пересказывать незачем.
Света приехала, потому что у её дочери родился ребёнок.
Дочь, разбирая старые фотографии, нашла снимок девяносто четвёртого года: двор, песочница, синяя коляска. Спросила, куда она делась.
Света рассказала. Дочь сказала: поехали.
Они поднялись на четвёртый этаж вдвоём.
Раиса Тимофеевна открыла дверь, посмотрела на женщину в светлом плаще и сказала:
— Ну наконец-то.
Коляску снимали с балкона вчетвером: Света, её дочь, соседка снизу и парень из тридцать шестой. Она оказалась тяжёлая, с железной рамой, и в дверной проём не проходила боком.
Колёса высохли и растрескались. Всё остальное было целым.
Внизу, у подъезда, Света остановилась и сказала, что должна за тридцать один год хранения.
Раиса Тимофеевна ответила, что ей за это уже заплатили. Тем, что тридцать один год было чего ждать.
Теперь коляска стоит в другом городе, в коридоре двухкомнатной квартиры. Ездить на ней, конечно, нельзя.
Её просто не выбрасывают.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
