Тридцать лет мать хранила в серванте нераспечатанную коробку конфет. Трогать её не разрешала никому.
Коробка стояла в серванте на средней полке, справа, между хрустальной вазой и фарфоровой собачкой.
Обычная советская коробка шоколадных конфет: тёмно-красная, с золотым тиснением, перевязанная тонкой лентой.
Лента со временем выцвела до розовой.
Дети росли и по очереди на неё покушались.
Сначала Лена, потом Костя, потом снова Лена — уже подростком, с подружками, когда родителей не было дома. Дальше в дело пошли внуки.
Ответ Веры Степановны не менялся тридцать лет:
— Эту нельзя.
— Мам, они же испортились давно.
— Значит, пусть портятся.
Один раз, в девяносто восьмом, когда с деньгами стало совсем туго, Лена сказала матери, что глупо держать в доме еду, которую нельзя есть.
Вера Степановна вышла из комнаты и не разговаривала с дочерью два дня.
Тему закрыли навсегда.
Мать умерла в феврале, в восемьдесят четыре года.
Разбирали квартиру в конце марта. Лена с Костей, вдвоём, с коробками и мусорными мешками, как это всегда бывает.
Сервант оставили напоследок.
Коробка была на месте. Костя взял её в руки и удивился, какая она лёгкая.
— Пустая, что ли?
— Открой уже, — сказала Лена. — Тридцать лет ждём.
Лента развязалась легко.
Конфет внутри не было. Коробка была плотно набита бумагой: сложенные вчетверо листки, вырванные из тетрадей, из блокнотов, оборотные стороны рецептов и старых квитанций.
Верхний листок был датирован тысяча девятьсот девяносто четвёртым годом.
«Костя сегодня сам завязал шнурки. Я стояла в коридоре и ревела как дура. Ему шесть, а я почему-то поняла, что он уже большой».
Ниже — ещё, и ещё, и ещё.
«Лена принесла тройку по алгебре и сама сказала, до того как я спросила. Значит, вырастет честной».
«Сегодня двадцать лет, как нет мамы. Пекла её пирог, вышло не так».
«Приходила Лена с Мишей. Он назвал меня бабой Верой, я весь вечер ходила довольная».
«Костя устроился. Голос по телефону такой, будто ему опять шесть».
Записок оказалось около четырёхсот.
Мать писала их тридцать лет, складывала вчетверо и опускала в коробку из-под конфет, потому что коробку с лентой никто в доме не трогал.
Это был единственный ящик в квартире, который она могла держать закрытым.
Последняя запись была сделана в январе, за три недели до смерти, дрожащим уже почерком:
«Пусть найдут, когда меня не будет. Раньше не надо. Раньше начнут жалеть, а я не хочу, чтобы жалели».
Лена с Костей сидели на полу до темноты и читали вслух по очереди.
Коробку они не выбросили.
Она стоит теперь у Лены, в серванте, на средней полке справа. Внутри лежат те же четыреста записок и одна новая, написанная в марте её рукой.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
