Первым заметил сосед, Николай Иванович, который в шесть утра выходил колоть дрова.
— Валь, — сказал он через забор. — А собака-то твоя миску таскает.
Валентина Сергеевна не поверила. Дана, немецкая овчарка семи лет, жила у неё во дворе с щенячьего возраста и за всё время не украла со стола даже куриной кости.
Но миска действительно пропадала. Валентина насыпала корм утром, уходила по делам, возвращалась — миска стоит на месте, пустая, вылизанная до блеска. А в другой день миски не было вовсе, и находилась она к вечеру у калитки, перевёрнутая, с налипшей хвоей.
Хвоя была не со двора. Во дворе росли яблони и старая рябина. Сосны начинались за огородами, там, где посёлок кончался и шёл лес.
Так продолжалось третью неделю.
Валентина Сергеевна женщина была не сентиментальная: тридцать лет отработала на почте, вырастила двоих, схоронила мужа. Но тут ей стало не по себе.
— Ты куда её носишь-то? — спросила она вечером у Даны.
Собака смотрела в сторону леса и молчала.
В субботу Валентина решила проследить.
Она насыпала корм, сделала вид, что ушла в дом, и стала смотреть из окна кухни. Дана подождала минут десять. Потом обошла двор, убедилась, что никого нет, взяла миску за край зубами — аккуратно, чтобы не рассыпать, — и потрусила к дыре в заборе за баней.
Валентина накинула куртку и пошла следом.
Идти пришлось долго. Собака шла ровно, не оглядываясь, миска покачивалась у неё в зубах. Прошли огороды, потом поле, потом начался сосняк. Ноги вязли в песке, ветки цеплялись за рукава, и Валентина Сергеевна пару раз всерьёз подумала повернуть назад.
Дана свернула к старому карьеру, который забросили ещё в девяностые, и остановилась у бетонной плиты, наполовину ушедшей в землю.
Поставила миску.
И тявкнула — коротко, негромко, как зовут своих.
Из-под плиты вылезли трое.
Три щенка, месяца по полтора, худые, грязные, с раздутыми от глистов животами. Они бросились к миске и стали есть так, как едят звери, которые не знают, будет ли следующий раз.
Дана села рядом и стала ждать. Она не притронулась к корму. Она просто сидела и смотрела, как они едят, — точно так же, как сидела бы у своей будки, если бы кормили её саму.
Валентина Сергеевна стояла за сосной и утирала лицо рукавом.
Потом она вернулась домой, взяла сумку, старое одеяло и фонарь. Обратно шли уже вдвоём, и Дана, кажется, поняла, зачем: всю дорогу шла вплотную, тыкалась носом в ладонь и один раз тихо взвизгнула, чего за ней не водилось никогда.
Щенков вытащили из-под плиты по одному. Двое дались сразу, третий рычал и кусался, пока его не завернули в одеяло.
Дома их отмыли в тазу, вывели блох, отвезли к ветеринару в райцентр. Оказалось, месяц с небольшим, дворняги, мать, скорее всего, попала под машину на трассе — их находили и раньше, там участок глухой и быстрый.
Как Дана нашла их за три километра от дома, ветеринар объяснить не смог.
— Услышала, — пожал он плечами. — Или почуяла. Они умеют то, чего мы не умеем.
Двоих щенков потом разобрали: одного взяла соседка, второго увезли в Кострому знакомые сына. Третий, тот самый кусачий, остался у Валентины Сергеевны и вырос в здоровенного лохматого пса, которого назвали Хвоя — за ту самую налипшую на миску хвою.
Дана дожила до тринадцати лет.
А миску, ту самую, алюминиевую, с вмятиной на боку, Валентина Сергеевна не выбросила. Она стоит у неё в сенях на полке, и когда кто-нибудь из внуков спрашивает, почему старая миска на видном месте, бабушка отвечает одинаково.
— Затем, что собака оказалась умнее меня. Я три недели думала, что она ворует.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
