Отключить номер Наталья собиралась ещё на девятый день.
Не отключила. Сначала было не до того: справки, нотариус, братья, дележ, кто заберёт сервиз. Потом квитанция пришла на сто девяносто рублей, и рука не поднялась.
Квартиру решили не продавать до весны, потом до осени, потом просто перестали об этом говорить.
Наталья приезжала туда раз в две недели: открыть форточку, полить фиалки на подоконнике, вытереть пыль с полированного серванта, в котором так и стоял тот самый сервиз.
Телефон висел в коридоре, на стене у вешалки. Красный, дисковый, с шершавой трубкой и жёлтым кружком под цифрами, где выцветшими чернилами был записан номер поликлиники.
В первый раз он зазвонил в конце апреля.
Наталья как раз домывала пол в кухне. Звонок в пустой квартире оказался таким громким, что она села на табуретку и просидела все восемь гудков, не двигаясь.
Потом сказала себе: ошиблись номером.
В мае она специально приехала в другой день. Тихо.
В июне приехала в воскресенье — и телефон зазвонил. Около шести вечера.
Наталья пересчитала: и в апреле было воскресенье, и в апреле около шести.
— Люб, ты у себя ничего не слышала? — спросила она соседку по площадке.
— Слышала, — спокойно ответила Люба. — Каждый месяц слышу. Думала, ты сдаёшь кому.
— Никому я не сдаю.
— Ну вот и я думаю: некому, а звонит.
Люба помолчала и добавила:
— Первое воскресенье. Я по нему бельё вешаю, потому и запомнила.
Дальше Наталья считала уже осознанно.
Первое воскресенье июля — звонил. Первое воскресенье августа — звонил. В сентябре она была на даче и не проверила, но Люба потом сказала: звонил.
Взять трубку она не могла. Сама не понимала почему.
Один раз дотянулась до неё и отдёрнула руку, будто трубка была горячая. Мать умерла в этой квартире, в феврале, в шесть утра, и всё, что стояло на своих местах, стояло так, как она оставила.
Так прошло два года.
На третий Наталья приехала в первое воскресенье декабря нарочно. Села в коридоре на банкетку, в пальто, не разуваясь, и стала ждать.
В четверть седьмого телефон зазвонил.
Она сняла трубку.
— Зина! — обрадовался в трубке старушечий голос. — Ну ты чего так долго не подходишь? Я уж думала, ты обиделась…
Наталья открыла рот и не смогла произнести ни звука.
— Зин, ты слышишь? Это я, Римма. Я по гудкам считала, у меня телефон плохо берёт.
Римму Кузьминичну Наталья помнила смутно: маленькая, быстрая, с накрученной чёлкой, приезжала к ним лет тридцать назад, привозила варенье из крыжовника и смеялась громче всех за столом. Они с матерью работали вместе в общежитии текстильного комбината, в городке на Волге, откуда мать уехала в семьдесят восьмом.
— Римма Кузьминична, — сказала наконец Наталья. — Это Наташа.
В трубке помолчали.
— Какая Наташа?
— Дочь. Зинина дочь.
— А-а, — обрадовалась Римма Кузьминична. — Наташенька! Ты выросла. А мать где?
Наталья стояла в коридоре, смотрела на своё отражение в стекле серванта и понимала, что сейчас скажет старому человеку то, после чего в этой трубке уже ничего не будет.
— Она вышла, — сказала Наталья. — Она сейчас не может подойти.
— Ну ладно, — согласилась Римма Кузьминична. — Ты ей передай, что я звонила. Как договаривались, в первое воскресенье. Я не забываю.
И положила трубку.
Наталья села на банкетку и просидела в пальто ещё минут сорок.
Потом позвонила брату.
— Слушай, — сказала она, — а у мамы была подруга Римма? Из Кинешмы или откуда-то оттуда.
— Была какая-то, — ответил брат. — Мама с ней в первое воскресенье трепалась по часу. Отец ещё ворчал, что межгород дорогой.
— Сколько лет трепалась?
— Да сколько себя помню.
Наталья положила трубку и посчитала.
Матери было восемьдесят один. Уехала она в семьдесят восьмом. Значит, они созванивались в первое воскресенье месяца сорок с лишним лет: при почтовых переводах, при талонах, при трёх сменах телефонных аппаратов, при том, что одна из них перебралась в другой город, а вторая осталась.
И три года после похорон Римма Кузьминична звонила в пустую квартиру, слушала гудки и решала, что подруга просто отошла.
В следующее первое воскресенье Наталья приехала заранее.
Взяла трубку на втором гудке.
— Зин! — сказали в трубке.
— Я, Римма, — сказала Наталья. — Я слушаю.
Врать она не собиралась. Так вышло.
Римма Кузьминична рассказывала про соседку, которая жарит рыбу и не открывает окно. Про то, что у неё в подъезде поменяли лампочки на слишком яркие. Про то, что зять поставил ей какую-то коробку к телевизору, а она не поняла, зачем.
Наталья слушала и время от времени говорила «ага» и «ну надо же».
Через час Римма Кузьминична сказала:
— Ну всё, Зин. До первого воскресенья.
Так это и пошло.
Наталья ездила туда каждый месяц. Иногда брала с собой чай в термосе, потому что чайник в квартире был старый и долго закипал. Она узнала, что у Риммы Кузьминичны две внучки, что одна вышла замуж за пожарного, что сама Римма Кузьминична сорок лет проработала комендантом и до сих пор просыпается в пять.
Ни разу за все эти разговоры она не назвалась Зиной сама. Просто не поправляла.
Летом Наталья взяла отпуск и поехала в тот городок на Волге.
Нашла нужный дом по адресу с конверта, который лежал у матери в коробке из-под обуви. Поднялась на третий этаж. Дверь открыла худая старуха с накрученной чёлкой и посмотрела на неё снизу вверх, щурясь.
— Здравствуйте, — сказала Наталья. — Я Наташа. Зинина дочь.
Римма Кузьминична долго держалась за косяк.
— Зина умерла, да? — спросила она вдруг совершенно ясно.
— Да.
— Я так и думала, — сказала Римма Кузьминична. — Только каждый раз забывала.
Они просидели на кухне до вечера. Пили чай с крыжовенным вареньем, и Наталья впервые за три года разревелась при постороннем человеке.
Уезжая, она оставила на холодильнике записку со своим мобильным.
Римма Кузьминична прожила ещё год и два месяца. Звонила теперь на сотовый, всегда в первое воскресенье, всегда около шести.
Квартиру Наталья в итоге продала — через пять лет, когда сын женился и понадобились деньги.
Телефон она сняла со стены и увезла к себе. Он стоит у неё в кладовке, в коробке, вместе с шершавой трубкой и жёлтым кружком, на котором выцветшими чернилами записан номер поликлиники, которой давно нет.
А номер она так и не отключила.
Платит сто девяносто рублей в месяц. За что — объяснить не берётся.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
