Заказ приходил в приложении каждую пятницу, между двумя и тремя часами дня. Всегда один и тот же: батон белого, буханка чёрного, литр кефира. Иногда добавлялась пачка соли или подсолнечное масло, и это считалось событием.
Адрес: улица Садовая, 6. Пятиэтажка семьдесят второго года, без лифта, четвёртый этаж, квартира 43. Подъезд пах старой побелкой и чуть-чуть капустой.
Курьера звали Данил. Ему было двадцать шесть, он два года учился на инженера, бросил, потом собирал мебель, потом развозил еду, и в общем-то нормально жил, если не считать того, что каждый месяц собирался всё поменять и не менял.
Старика звали Борис Аркадьевич. Восемьдесят один год, сутулая спина, рубашка всегда застёгнута на верхнюю пуговицу, даже дома. Он открывал дверь ровно через четыре звонка. Данил как-то посчитал.
— Молодой человек! — говорил Борис Аркадьевич так, будто объявлял его выход на сцену. — Заходите, я вам сейчас чек посмотрю.
Чек он смотрел долго, в очках, поднося бумажку к самому носу, хотя платил картой через приложение и никаких чеков там не было. Данил ни разу его не поправил.
В первый раз он простоял на пороге минуту. Во второй — три. К концу первого года он уже знал, что жену Бориса Аркадьевича звали Тамара, что она преподавала географию, что умерла зимой, и что с тех пор он не любит зиму, но и лето тоже не особо, потому что летом все уезжают и в подъезде вообще тихо.
— Как спалось? — спросил однажды Данил. Просто так спросил, потому что старик выглядел серым.
Борис Аркадьевич замер с пакетом в руках.
— А знаете, — сказал он, — плохо. С трёх до пяти лежу и слушаю, как холодильник работает.
— Вы его от стены отодвиньте, — посоветовал Данил. — Он вибрирует. Мой так же гудел.
В следующую пятницу старик отчитался с порога:
— Отодвинул. Гудит тише. Но всё равно слушаю.
Три года. Сто пятьдесят с чем-то пятниц. Данил научился приезжать не в конце смены, а в середине, чтобы не спешить. Он знал, что часы в коридоре у Бориса Аркадьевича отстают на семь минут и что старик их не подводит принципиально, потому что «Тамара так поставила».
В ту пятницу в приложении заказа не было.
Данил проверил дважды. Подумал, что старик уехал к сестре в Тулу, о которой тот пару раз упоминал. Через неделю заказа снова не было.
На третью пятницу он поехал на Садовую сам. Без заказа, просто так, купив по дороге батон, буханку и кефир на свои.
Двор был пустой. Не тихий, а именно пустой: ни белья на верёвках, ни бабушек на скамейке, ни кошек. Окна первого этажа заколочены фанерой. У подъезда стоял ржавый строительный вагончик.
Данил поднялся на четвёртый. Ноги знали лестницу наизусть, все двадцать восемь ступенек и щербатую площадку между третьим и четвёртым.
На двери сорок третьей квартиры была бумажная полоса с печатью. Опечатано. Ниже, прямо на дерматине, кто-то приклеил скотчем объявление: дом расселён, жильцам обращаться в управляющую компанию, адрес, телефон.
Он стоял на площадке минут пять с пакетом в руке. Кефир начал потеть.
Потом позвонил по номеру с объявления и сказал, что ищет жильца сорок третьей.
— Вы ему кто? — спросила женщина.
Данил открыл рот и не нашёл слова. Не сын. Не родственник. Не сосед. Он подумал: три года, каждую пятницу, хлеб и кефир, и как спалось.
— Я курьер, — сказал он.
В трубке помолчали.
— Данил? — вдруг спросила женщина. — Вы Данил?
Он сел на подоконник между этажами, потому что ноги стали чужие.
Через сорок минут по лестнице поднялась женщина в синем пуховике поверх делового пиджака, представилась Мариной Львовной из управляющей компании и достала из папки жёлтый конверт.
— Борис Аркадьевич умер шестнадцатого, в больнице, — сказала она. — Тихо. Он до последнего был в ясном уме, попросил медсестру вызвать нотариуса. Родных не осталось, кроме сестры в Туле, ей восемьдесят четыре, она не приехала. Но он оставил распоряжение.
Она протянула конверт.
— Тут ваши документы. Он завещал вам часы. Настенные, из коридора. И сорок тысяч рублей. И записку. Часы у меня в машине, я их забрала, чтоб не пропали.
Данил держал конверт и молчал.
— Вы, наверное, спросите, почему вам, — сказала Марина Львовна, глядя куда-то в окно на пустой двор. — Я тоже спросила. Он мне ответил: а больше некому.
Она пошла вниз, стуча каблуками, и её шаги долго не заканчивались.
Данил остался на площадке четвёртого этажа, между опечатанной дверью и пыльным окном, за которым уже темнело.
Он разорвал конверт по краю. Внутри лежал сложенный вчетверо тетрадный лист в клетку.
Почерк был крупный, дрожащий, каждая буква нарисована отдельно, как будто человек очень старался, чтобы его поняли.
«Данил.
Ты был единственным, кто спрашивал, как я сплю, а не только отдавал заказ.
Спасибо, что был человеком по пятницам.
Часы возьми. Они спешат, я знаю. Пусть спешат.
Б. А.»
Он прочитал это стоя. Потом сел на ступеньку, прямо в куртке, прямо на грязный бетон, и прочитал ещё раз. И ещё.
Кефир из пакета всё-таки протёк, но он заметил это только дома.
Часы Данил повесил на кухне, над столом. Круглые, деревянные, с латунным маятником, который надо подтягивать раз в неделю. Они действительно спешат на семь минут, и он их не подводит.
Сорок тысяч он не потратил. Они лежат на отдельной карте, к которой он не привязал ни одно приложение, и он сам не может толком объяснить, чего ждёт.
А ещё Данил теперь берёт пятничные заказы сам, не глядя на доплату. Особенно те, где адрес — старая пятиэтажка без лифта, а в корзине хлеб, кефир и пачка соли.
Он поднимается пешком, звонит и ждёт четыре звонка.
И когда дверь открывается, он всегда спрашивает первым делом одно и то же.
Как вам спалось?
