Николай Степанович не подавал зятю руки шесть лет. Не ссорился, не кричал, не выгонял из дома. Просто не подавал руки.
Данил приезжал с Аней каждое воскресенье. Разувался в прихожей, ставил на тумбочку пакет с творогом и виноградом, шёл на кухню. И каждый раз протягивал ладонь. И каждый раз Николай Степанович смотрел куда-то мимо неё, будто там, за плечом зятя, происходило что-то поинтереснее.
— Проходи, — говорил он. И отворачивался к плите.
За общим столом Данилу доставался край. Тот самый, у стены, где ножка стола упирается в батарею и коленом не повернуться. Аня сидела рядом с отцом. Тёща, Валентина Ивановна, металась между кухней и комнатой с салатницами и делала вид, что ничего не замечает.
Разговаривал тесть с ним только через дочь.
— Аня, спроси у него, будет он холодец.
Данил сидел в полуметре. Он всё слышал.
— Пап, ну он же тут.
— Я спрашиваю у тебя.
На рыбалку Николай Степанович ездил с соседом Лёхой и с двоюродным братом. Собирались в четыре утра, гремели вёдрами под окном, ржали в темноте. Данила не звали ни разу. Ни разу за шесть лет.
Аня однажды спросила отца напрямую. Прямо на кухне, когда мать вышла в магазин.
— Пап, что он тебе сделал?
Николай Степанович помолчал. Долго. Потом положил вилку.
— Ничего, — сказал он. — В том и дело, что ничего. Он тебя не заработал.
— Как это — «не заработал»?
— А так. Пришёл, взял и увёл. Ни кола ни двора, ни профессии человеческой. «Айтишник». Я в твоём возрасте цех тянул. — Он поднял на неё глаза. — Мужика видно по тому, что он вытащил. А он что вытащил?
Аня встала из-за стола и ушла в комнату. Данил в тот вечер ничего не спросил. Он сидел в машине, ждал её и слушал, как остывает двигатель.
Инсульт случился в апреле, в среду, около полудня. Николай Степанович красил забор на даче, потом сел на перевёрнутое ведро — и не смог встать. Валентина Ивановна нашла его через сорок минут.
Правую сторону забрало почти полностью. Речь вернулась не сразу и не вся: слова приходили с задержкой, будто их надо было каждый раз доставать из глубокого ящика.
Данил приезжал в больницу через день. Не через дочь, не «за компанию» — сам. Привозил детское пюре, потому что глотать твёрдое тесть первое время не мог. Менял бельё. Подсовывал под спину подушку, когда медсёстры не успевали. Разговаривал ни о чём: про пробки, про то, что на даче зацвела яблоня, про то, что забор так и стоит недокрашенным с той самой среды.
Николай Степанович отворачивался к окну.
Однажды Данил вышел в коридор за водой и услышал у поста разговор. Медсестра, Оксана, немолодая, с усталым лицом, объясняла что-то Валентине Ивановне про выписку.
— …главное, чтоб дома условия. У вас же квартира своя?
— Своя, — кивнула Валентина Ивановна. — Ипотека ещё висит, но остатки-то копеечные. Нам банк года три назад программу какую-то дал, рефинансирование. Николай так удивлялся: платёж как был, так и остался, а долг тает.
Оксана посмотрела на неё. Потом на Данила, который стоял с двумя стаканчиками воды в дверях.
— Так это же… — начала она и осеклась.
— Что «это же»? — не поняла Валентина Ивановна.
Оксана перевела взгляд на Данила. Он чуть заметно мотнул головой. Поздно.
— Ничего, — сказала медсестра. — Оговорилась.
Но Валентина Ивановна была женщиной, которая тридцать лет проработала в бухгалтерии райпо. Она посмотрела на зятя. Потом на его руки со стаканчиками. Потом снова на медсестру.
— Оксана. Договаривайте.
Медсестра вздохнула.
— Ваш зять два раза при мне по телефону с банком ругался. Из-за платежа по вашему кредиту. Я думала, вы знаете.
Тишина в коридоре была такая, что слышно было, как за стеной у кого-то работает телевизор.
Никакой программы рефинансирования не было. Три года назад Данил пришёл в отделение, взял выписку по чужому кредиту — Аня подписала ему доверенность — и с тех пор каждый месяц двадцатого числа гасил разницу. Тихо. Со своей карты. Тесть видел в приложении, что долг уменьшается быстрее, чем должен, и объяснял это себе банковской добротой.
— Он попросил не говорить, — сказала потом Аня матери. — Сказал: «Он не возьмёт. Он лучше без ноги останется, чем возьмёт у меня».
Валентина Ивановна плакала в коридоре больницы, прижав к лицу шарф.
В палату они вошли вдвоём — она и Данил. Николай Степанович лежал, повернув голову к окну, где на подоконнике стоял чей-то чужой засохший цветок.
— Коля, — сказала Валентина Ивановна. — Коль, посмотри на меня.
Он повернулся. Медленно, всем телом, как теперь только и мог.
Она рассказала. Всё, коротко, без выражения, как читают протокол, потому что иначе бы не смогла.
Николай Степанович слушал. Лицо у него не двигалось: половина не слушалась, а вторая половина держалась изо всех сил.
Потом он посмотрел на зятя. Долго. Так, как не смотрел ни разу за шесть лет — прямо, не мимо.
И начал поднимать левую руку.
Она шла тяжело, срывалась, дрожала на весу. Данил сделал шаг вперёд, но не помог — понял, что нельзя, что эту руку тесть должен поднять сам.
— Данил, — сказал Николай Степанович. Впервые за шесть лет назвал его по имени. — Я…
Голос сел. Он сглотнул, набрал воздуха и попробовал снова.
— Я шесть лет…
Дальше не пошло. Слова застряли где-то в том самом глубоком ящике, и он никак не мог их оттуда достать. Он мотнул головой, злясь на себя, на своё горло, на эти проклятые три года, которые проглядел.
Рука висела в воздухе. Ждала.
Данил взял её обеими своими. Сел на край койки. И сказал то, что говорят мужчины, когда всё остальное сказать невозможно:
— Забор докрасим, Николай Степанович. Как встанете — вместе докрасим.
Тесть закрыл глаза. По виску, к уху, побежала мокрая полоска.
Валентина Ивановна вышла в коридор и очень тихо закрыла за собой дверь.
Из больницы Николая Степановича выписали в конце июня. Ходил он с палкой, левой рукой держался за перила, правая пока только начинала слушаться.
Забор докрасили в июле. Данил приехал в субботу с двумя банками краски, тесть сидел рядом на табуретке и командовал: «Ниже бери. Ещё ниже. Кто так кисть держит?»
А в августе, в четыре утра, под окном загремели вёдра.
— Аня, — раздался в коридоре хриплый голос. — Аня, скажи ему… — И осёкся. И громче, в сторону кухни: — Данил! Ты долго там? Клёв не ждёт.
