Тесть двенадцать лет покупал два билета в театр. А ходил всегда один.
Про эту его привычку в семье знали все и давно перестали обсуждать.
Раз в месяц, обычно в последнюю субботу, Пётр Николаевич надевал серый костюм, тот самый, в котором женился второй раз в жизни — на юбилее дочери, — брал зонт независимо от погоды и ехал в драмтеатр.
Билета покупал два.
Второй никогда никому не отдавал.
Зять Виктор узнал об этом случайно, лет восемь назад, когда возил тестя в кассу и заглянул через плечо.
— Пётр Николаич, а вам зачем два?
— Так надо, — сказал тесть и убрал корешки во внутренний карман.
Больше Виктор не спрашивал.
Дочь Ирина злилась тихо и по-женски: не на билеты, а на деньги. Пенсия у отца была обычная, партер в их городе стоил как половина коммуналки, а он ещё и брал места получше — седьмой ряд, середина.
— Пап, ты бы хоть в бельэтаж брал.
— В бельэтаже не слышно.
— Тебе одному и в бельэтаже слышно.
Отец на такое не отвечал вообще. Складывал программку в карман, надевал кепку и уходил к автобусу.
Так продолжалось двенадцать лет.
В марте Петра Николаевича не стало. Восемьдесят один год, сердце, во сне, дома, в своей комнате.
Ирина с Виктором разбирали вещи в мае, когда сошёл снег и стало можно проветривать.
В шкафу, за стопкой рубашек, стояла картонная коробка из-под ботинок.
В ней лежали программки. Все двенадцать лет, аккуратно, спектакль к спектаклю, самая старая снизу. На обороте каждой отцовским почерком было написано число, название и одна строчка.
«Играли неровно, во втором действии выправились».
«Тебе бы не понравилось. Слишком громко».
«Хорошо. Как тогда».
Ирина села на пол и просидела так, наверное, полчаса.
Обращались все записи к матери, умершей в две тысячи тринадцатом.
Они с отцом ходили в этот театр сорок лет подряд, с самого его открытия, всегда в седьмой ряд, всегда в середину. У матери было любимое место — четырнадцатое, у прохода, чтобы не тянуться через людей в антракте.
Отец покупал два билета: своё двенадцатое и её четырнадцатое.
И весь спектакль рядом с ним никто не сидел.
На дне коробки, под программками, обнаружились три письма из театра. Администрация вежливо интересовалась, не желает ли уважаемый Пётр Николаевич приобретать один билет, поскольку места распродаются, а второе кресло пустует.
Он не ответил ни на одно.
Зато к последнему письму, самому свежему, скрепкой была приколота записка от кассирши — от руки, синей пастой:
«Пётр Николаевич, четырнадцатое ваше. Никому не продам. Валентина».
Ирина показала записку мужу. Виктор долго молчал, потом сказал:
— Слушай. А ведь она его двенадцать лет держала.
В июне они поехали в театр вдвоём. Взяли седьмой ряд, двенадцатое и четырнадцатое.
Кассирша Валентина, немолодая женщина в вязаной кофте, узнала фамилию и подняла глаза.
— А Пётр Николаевич?..
Ирина покачала головой.
Валентина сняла очки, отвернулась к стене и стояла так, пока не смогла говорить.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
