Сорок минут осёл стоял посреди сцены и не шевелился. Только уши ходили туда-сюда, как два локатора, и время от времени он переступал задней ногой, будто проверял, держат ли доски.
Шла генеральная репетиция «Дон Кихота». До премьеры оставалось двадцать шесть часов. Шестьсот кресел в зале были проданы на три показа вперёд, афиши висели по всему городу, и с каждой на прохожих смотрел нарисованный Санчо Панса верхом на маленьком сером ослике.
Ослик стоял сейчас в круге света, упёршись всеми четырьмя копытами в планшет сцены, и смотрел в тёмный зал.
— Ну пойдём, Сухарик, — уже в который раз ласково попросил Степан Кругликов. Он играл Санчо, был в рыжем парике, в холщовой рубахе, с накладным животом под кушаком, и пот у него тёк из-под парика ручьями. — Пойдём, золотой мой. Ну два шага. Ну один.
Сухарик повёл ухом в его сторону. И остался на месте.
Из седьмого ряда, где за режиссёрским столиком с лампой сидел Эдуард Борисович Сабуров, донёсся тяжёлый вздох. Потом скрип кресла. Потом голос, очень спокойный, каким говорят люди за секунду до того, как сорваться:
— Инна Гавриловна. Объясните мне ещё раз, зачем мы взяли в спектакль живого осла.
Помощник режиссёра Инна Гавриловна Шмелёва стояла в правой кулисе с ведром овса в руках. Объяснять ей было нечего. Живого осла хотел сам Сабуров.
Эдуард Борисович пришёл в областной драмтеатр год назад. До этого он двадцать лет ставил в разных городах, был человеком упрямым, громким и, как говорили в труппе, «с видением». Видение на этот раз было такое: «Дон Кихот» по пьесе Булгакова, никакого картона, никаких фанерных мельниц на колёсиках. Всё настоящее. Настоящая солома на постоялом дворе, настоящий медный таз на голове у рыцаря, и Санчо выходит на сцену с настоящим ослом.
— Санчо без осла, — объяснял он на первом сборе труппы, — это просто толстый мужик с котомкой. Зритель должен поверить, что эти двое прошли пол-Испании. Осёл — это их дом. Без дома нет Санчо.
Труппа вежливо покивала. Степан Кругликов, пятидесятидвухлетний комик, на котором держалась половина репертуара, потом в курилке сказал: «Видение видением, а убирать за ним кто будет?» Но спорить не стал. Он вообще редко спорил.
Искать осла поручили Инне Гавриловне. Двадцать лет в театре научили её доставать что угодно: живую курицу для «Ревизора», граммофон тридцатых годов, двести метров настоящей рыболовной сети. Осла она искала три недели. Цирк отказал. Контактный зоопарк в торговом центре предложил пони, но пони Сабуров забраковал сразу: «У Сервантеса нет пони». Конно-спортивный клуб за городом держал только лошадей.
Нашёлся осёл на сельском форуме, в разделе объявлений между «продам сено в рулонах» и «отдам котят в добрые руки». Объявление было не про осла вовсе. Мужчина из деревни Борки, в шестидесяти километрах от города, предлагал козье молоко с доставкой по субботам. На фотографии к объявлению стояли три белые козы, а за ними, в углу кадра, торчали два длинных серых уха.
Инна Гавриловна позвонила в тот же вечер.
— Молоко? — переспросил в трубке хрипловатый мужской голос. — Можно и молоко.
— Мне не молоко, — сказала Инна Гавриловна. — Мне нужен ваш осёл. На спектакль. Мы театр.
В трубке долго молчали. Потом голос спросил:
— Какой ещё театр?
Фёдору Ильичу Тетерину был семьдесят один год. Тридцать лет он отработал конюхом в совхозе, пока совхоз не закрылся и последних лошадей не развезли по частным хозяйствам. Остался в Борках с женой Александрой Ивановной, держал коз, кур и огород в пятнадцать соток. Дети давно жили в городе.
Сухарик появился у них восемь лет назад. Сосед, бывший пасечник, переезжал к дочери в Краснодарский край и не знал, куда девать ослика, которого когда-то взял для детей покататься. Фёдор Ильич зашёл попрощаться, постоял у загона, посмотрел, как ослик по-хозяйски обнюхивает его карманы, и сказал: «Давай сюда».
Александра Ивановна тогда всплеснула руками: «Федя, ну куда нам осла? Он же ничего не делает». Фёдор Ильич ответил, что лошадь тоже ничего не делает, когда стоит, а он без лошадей тридцать лет как без рук. Осёл всё-таки ближе к лошади, чем коза.
Имя ослик получил в первую же неделю. Он обожал сухари. Ржаные, пшеничные, из батона, всё равно. Слышал, как в доме шуршит бумажный пакет, и через секунду из-за забора раздавалось требовательное, на всю улицу: «И-и-иа!» Соседи сначала жаловались, потом привыкли, потом стали сами носить ему корки.
Сухарик был серый, с белым брюхом и белыми кругами вокруг глаз, будто кто-то обвёл их мелом. Через холку и вдоль спины у него шла тёмная полоса, а поперёк плеч ещё одна, и получался на спине крест. Уши длиной в добрых тридцать сантиметров стояли торчком и поворачивались отдельно друг от друга. Весил он килограммов сто шестьдесят и ростом был Фёдору Ильичу по грудь.
Характер у Сухарика был, как говорил Фёдор Ильич, «основательный». Он никогда никуда не спешил. Новую дорогу сначала изучал, потом шёл. Лужу обходил, даже если обходить было втрое дальше. Если на тропинке появлялось что-то незнакомое, пакет, упавшая ветка, чужая собака, он вставал и думал. Думать мог долго.
— Лошадь, она чего испугалась, сразу удирает, — объяснял Фёдор Ильич Инне Гавриловне, когда та в первый раз приехала в Борки знакомиться. — А осёл нет. Осёл встанет и смотрит. Пока не разберётся, что тут к чему, с места не сдвинешь. Хоть трактором тяни.
— А как же вы его тогда водите? — спросила Инна Гавриловна.
— А я впереди иду, — просто сказал Фёдор Ильич. — Где я прошёл, там и ему можно. Восемь лет так ходим.
Договорились быстро. Три тысячи за каждый показ и за репетицию, плюс бензин. Сухарика будут привозить в прицепе за стареньким «Уазиком» и держать во дворе театра, в бывшем гараже, где Инна Гавриловна велела настелить опилок. Одно условие Фёдор Ильич поставил сразу:
— Я при нём. Без меня никуда.
Сабурову это не понравилось. «Посторонний человек в кулисах, — поморщился он. — Это театр, а не скотный двор». Но Инна Гавриловна сказала: «Или так, или без осла», и он махнул рукой.
На первую репетицию Сухарика привезли в начале октября. Фёдор Ильич провёл его через служебный двор, мимо остолбеневшей вахтёрши, по пандусу, на котором обычно закатывали декорации, и поставил за кулисами. Ослик долго обнюхивал канаты, пожарный щит, ведро с песком, железную лестницу на колосники. Потом посмотрел на сцену, где горел дежурный свет, и шумно вздохнул.
— Это ничего, — сказал Фёдор Ильич. — Это он соглашается.
По мизансцене Санчо выводил осла из правой кулисы, они вдвоём пересекали сцену, останавливались посредине, у колодца, где Санчо произносил свой монолог про то, как хорошо было бы стать богатым и есть каждый день курицу, а потом уходили влево. Фёдор Ильич встал в левой кулисе, у самого занавеса.
Сухарик прошёл весь путь, как по своему двору. Встал у колодца, выслушал монолог, глядя на Степана с выражением глубокого сочувствия, и ушёл влево, прямо к хозяину в карман за сухарём.
Труппа зааплодировала. Степан Кругликов вытер лоб и сказал:
— Ребята, он играет лучше, чем я.
Это было неправдой, но Степан действительно влюбился в ослика с первого дня. Приходил в гараж до репетиций, приносил сушки и ржаные сухарики в пакетиках, сидел на перевёрнутом ящике и разговаривал с ним. О чём, никто не знал. Фёдор Ильич поглядывал на это одобрительно. «Человек правильный, — сказал он однажды Инне Гавриловне. — Животное не обманешь».
Вторая репетиция прошла так же гладко. Уборщицы, правда, ворчали из-за опилок, которые разносились по всему закулисью. Пожарный инспектор прислал предписание: ослу в кулисах находиться только на поводу и только в сопровождении. Костюмерша сшила Сухарику попону из старой мешковины, с кисточками по краю. Он её не замечал.
Сабуров ходил довольный. На летучке сказал: «Вот это и есть театр. Зал увидит живое существо и сразу перестанет смотреть на нас как на ряженых». Он был, если честно, человеком не злым. Просто привык, что всё должно идти по его плану.
А потом наступила генеральная.
Генеральная репетиция в этом театре всегда была отдельным ритуалом. Её проводили в полном свете, в полных костюмах, с музыкой и со всеми эффектами, ровно так, как будет на премьере. В зал пускали только своих: дирекцию, цеха, пару приглашённых журналистов из областной газеты. И по давнему правилу, которое никто уже не помнил, кто завёл, в кулисах на генеральной не должно было быть ни одного постороннего человека. Только те, кто работает спектакль.
Тем более что на генеральную в этот раз пришёл и пожарный инспектор, тот самый, что писал предписание про повод. Сидел в пятом ряду с папкой.
— Фёдор Ильич, вы уж извините, — сказала Инна Гавриловна, отводя глаза. — Сегодня никак. Правила. Подождите в машине, это полтора часа. Сухарика Степан Андреевич выведет, у них же всё отрепетировано.
Фёдор Ильич спорить не стал. Он вообще был человек деревенский, к правилам относился уважительно. Почесал Сухарика между ушами, сказал ему вполголоса: «Ну, давай, не подведи», и ушёл во двор. Сел в свой «Уазик», включил радио и стал ждать.
Первый акт прошёл без единой накладки. Мельницы крутились, Дон Кихот в исполнении седого Аркадия Лунина благородно падал с картонного коня, зал из своих хлопал в нужных местах. Во втором акте Санчо должен был вывести осла.
Степан вывел. Сухарик бодро вышел из правой кулисы, процокал копытами по доскам метра четыре, оказался в самом центре, в луче, и встал.
Сначала никто не понял. Думали, он ждёт монолога, как приучили. Степан прочитал монолог. Сухарик стоял. Степан дёрнул повод, легонько, как делал на репетициях. Сухарик опустил голову, расставил ноги чуть шире и стал похож на табуретку, привинченную к полу.
— Стоп, — сказал Сабуров в микрофон. — Ещё раз, с выхода.
Ещё раз с выхода не получилось, потому что вывести осла обратно за кулисы тоже было нельзя. Он не шёл ни вперёд, ни назад, ни вбок. Он стоял.
Дальше были сорок минут, которые потом в театре вспоминали с разными чувствами. Степан уговаривал. Инна Гавриловна принесла ведро овса и поставила в метре перед ослиной мордой. Сухарик посмотрел на овёс с интересом, но тянуться не стал. Принесли морковь. Принесли пакет сухарей из буфета, и Степан шуршал им так, что слышно было в последнем ряду. Уши повернулись на шорох. Ноги не сдвинулись.
Двое монтировщиков, крепкие парни в чёрном, попробовали аккуратно подтолкнуть его сзади. Сухарик даже не обернулся. Сто шестьдесят килограммов упёрлись так, что парни, покраснев, отступили.
— Не трогайте его руками! — крикнула из кулисы Инна Гавриловна. — Фёдор Ильич говорил, нельзя. Он испугается, и тогда всё.
Сабуров вышел из-за столика и пошёл по проходу к сцене. Шёл медленно, и в зале стало очень тихо.
— Двадцать шесть часов до премьеры, — сказал он, остановившись у края рампы. Голос у него был ровный, даже слишком. — Шестьсот проданных билетов. Афиши с этим животным по всему городу. Инна Гавриловна, мне нужно, чтобы осёл пошёл. Как угодно. Или завтра Санчо выходит один, с котомкой, и я лично объясняю зрителям, куда делся осёл с афиши.
Степан Кругликов присел на корточки рядом с Сухариком и заглянул ему в морду.
— Слушай, — тихо сказал он. — Я понимаю, тебе тут не нравится. Мне самому тут иногда не нравится. Но давай как-нибудь, а?
Сухарик моргнул белыми кругами вокруг глаз и опять уставился в зал.
И тут Инна Гавриловна сунула ведро в руки ближайшему монтировщику, подобрала юбку и побежала. Через служебный коридор, мимо вахтёрши, во двор, где в темноте светилась приборная панель старого «Уазика» и играло радио.
Фёдор Ильич выслушал её, не перебивая. Потом молча вылез из машины, надел кепку и пошёл следом. Шёл он не быстро, но и не медленно, тем самым ровным шагом, каким, наверное, тридцать лет ходил по совхозной конюшне.
Пожарный инспектор в пятом ряду поднял было голову, увидев в кулисе постороннего в телогрейке, но Инна Гавриловна так на него посмотрела, что он опустил глаза обратно в папку.
Фёдор Ильич встал в левой кулисе, на своём обычном месте. И негромко свистнул. Два коротких, один длинный.
На сцене оба серых уха мгновенно развернулись влево. Сухарик поднял голову. Вытянул шею. Переступил передними ногами.
И остался на месте.
Фёдор Ильич свистнул ещё раз. Ослик тоненько, жалобно фыркнул и качнулся всем телом в его сторону, будто хотел пойти и не мог. Степан замер с поводом в руке. Сабуров у рампы замер тоже.
Фёдор Ильич прищурился. Посмотрел на сцену, залитую белым светом. Посмотрел наверх, туда, где на штанкетах висели прожекторы, по десятку в ряд. Потом на тёмную кулису вокруг себя. Потом снова на Сухарика.
— Эдуард Борисович, — позвал он. — Можно вас?
Сабуров подошёл к кулисе.
— У вас на репетициях свет был другой, — сказал Фёдор Ильич. — Дежурный. Жёлтенький. А сейчас вон как лупит.
— Это рабочий свет спектакля, — сказал Сабуров. — Так будет на премьере.
— Ну вот, — кивнул Фёдор Ильич. — Он меня не видит.
— Как это не видит? Вы же в трёх метрах.
— А вы сами встаньте туда и посмотрите сюда, — сказал Фёдор Ильич без всякой обиды. — У вас там свет в глаза, а тут чёрная яма. Я в яме стою. Он меня слышит, а не видит. Голос есть, а человека нет. Значит, что-то не так. Значит, стоять и думать. Я ж вам говорил: где я прошёл, там и ему можно. А тут он не знает, прошёл я или нет. Вот он и стоит.
Сабуров постоял секунду. Потом, к удивлению всей труппы, действительно вышел на сцену, встал рядом с Сухариком, лицом к левой кулисе, и прищурился. Кулиса была просто чёрной стеной. Никакого Фёдора Ильича в ней видно не было.
— Чёрт, — сказал Сабуров тихо.
Он вернулся к краю сцены.
— Хорошо. Что вы предлагаете? Свет я менять не буду, это весь второй акт.
— А чего тут предлагать, — пожал плечами Фёдор Ильич. — Мне надо быть там, где светло. Впереди него, шага на два. Как дома. Тогда пойдёт куда угодно.
— На сцене? — переспросил Сабуров. — Вы? В телогрейке?
— Ну можно не в телогрейке, — сказал Фёдор Ильич.
Кто-то в кулисах хрюкнул от смеха и тут же закашлялся.
Выручил Степан. Он поднялся с корточек, поправил съехавший парик и сказал:
— Эдуард Борисович, а постоялый двор? У нас же там толпа крестьян, погонщики, служанка с курами. Ну будет одним погонщиком больше. Он выходит со мной во втором акте, идёт впереди, у колодца отходит в сторонку, пока я говорю, и уводит нас влево. Слов ему не надо. Шляпу на голову, плащ, и никто в зале не отличит.
Сабуров долго смотрел то на Степана, то на Фёдора Ильича, то на осла. Видно было, как в нём борются видение и шестьсот проданных билетов. Билеты победили.
— Давайте попробуем, — сказал он. — Прямо сейчас. Фёдор Ильич, выйдите к нему.
Фёдор Ильич снял кепку, сунул её в карман телогрейки и шагнул из кулисы на свет. Сощурился. Прошёл три шага по сцене и встал так, чтобы ослик видел его целиком.
— Ну, чего встал, артист, — сказал он обычным своим голосом. — Пошли домой.
Сухарик тихонько, коротко вздохнул, словно с облегчением, и пошёл. Прямо к нему, цок-цок-цок по доскам, ткнулся мордой в карман телогрейки и захрустел найденным там сухарём.
В зале кто-то начал хлопать. Потом захлопали все свои, кто был в зале: дирекция, цеха, оба журналиста. Пожарный инспектор тоже похлопал, положив папку на колени.
Костюм Фёдору Ильичу собирали в ту же ночь. Костюмерша Валентина подобрала холщовую рубаху, широкие штаны, тёмный кушак и коричневый плащ из старого «Севильского цирюльника». Соломенную шляпу нашли только сорок четвёртого размера, на два меньше, чем надо, и Валентина распустила тулью. Сандалии Фёдор Ильич надевать отказался наотрез.
— В этом я на доски не встану, — сказал он, глядя на ремешки. — Поскользнусь, и осёл со мной заодно.
Сошлись на его собственных кирзовых сапогах, вычищенных до блеска. Под длинными штанами их почти не было видно.
Домой в Борки он вернулся в начале второго ночи. Александра Ивановна не спала, сидела на кухне под абажуром.
— Ну? — спросила она.
— Завтра на сцену выхожу, — сказал Фёдор Ильич, снимая сапоги. — В шляпе.
Александра Ивановна сначала решила, что он шутит. Потом поняла, что нет, и долго смеялась, вытирая глаза краем передника. А потом вдруг перестала смеяться и сказала:
— Федя, а мне-то можно прийти?
Инна Гавриловна утром привезла два пригласительных в седьмой ряд. Второй, сказала она, для кого хотите. Александра Ивановна позвонила дочери в город, и та отпросилась с работы.
В театре Фёдор Ильич был в последний раз в семьдесят втором году, когда их из сельхозтехникума возили на «Женитьбу» Гоголя. От той поездки он помнил только буфет и то, что пиво там было дорогое. В день премьеры с утра он почти ничего не ел. Дважды выходил во двор покурить, хотя бросил курить пятнадцать лет назад, и дважды возвращался, так и не закурив. Сухарик в гараже безмятежно жевал сено.
— Вам же ничего говорить не надо, — успокаивал его Степан за час до начала, уже в парике и с животом. — Идёте впереди, как дома. Всё. Остальное моё дело.
— Как дома, — повторил Фёдор Ильич. — Дома на меня шестьсот человек не смотрят.
— На вас и тут никто смотреть не будет, — честно сказал Степан. — Все будут смотреть на осла.
Это Фёдора Ильича почему-то успокоило.
Премьера началась в шесть вечера. Зал был полон, в проходах стояли приставные стулья. Первый акт прошёл так же, как на генеральной, ровно. Во втором акте, на постоялом дворе, из правой кулисы под гитарную музыку вышел погонщик в соломенной шляпе и коричневом плаще, а за ним, отставая ровно на два шага, серый ослик в попоне с кисточками, и рядом с осликом Санчо.
По залу прокатилось «ах». Кто-то в задних рядах засмеялся от удовольствия. Сухарик дошёл до колодца, остановился точно там, где надо, и посмотрел на зрителей с тем самым выражением глубокого сочувствия. Погонщик отошёл в сторонку и стал, как ему велели, поправлять у колодца ведро. Руки у него, говорят, заметно дрожали, но из зала этого никто не видел.
Самое смешное случилось ближе к концу. В спектакле была сцена, которую Сабуров ставил почти шёпотом: Санчо, которому наскучило править островом, уходит от всех почестей, возвращается к своему ослу, обнимает его за шею и долго говорит ему, как скучал. В этой сцене в зале всегда стояла полная тишина. На репетициях на ней плакали даже монтировщики.
Степан обнял Сухарика. Уткнулся лицом в серую шею и начал свои слова. Зал затих.
И тут Сухарик, впервые за все репетиции и показы, поднял голову и на весь театр, во всю свою ослиную глотку, протрубил: «И-и-и-иа! И-и-иа!»
Секунду в зале было тихо. Потом шестьсот человек грохнули так, что задрожала люстра.
Фёдор Ильич у колодца забыл, где он находится. Шагнул к ослику, потрепал его по шее и сказал своим обычным, деревенским голосом, который в притихшем после хохота зале было слышно до балкона:
— Ну всё, всё, Сухарь. Тут люди плачут, а ты орёшь.
Зал лёг второй раз. Степан Кругликов, двадцать восемь лет на сцене, не растерялся ни на секунду. Он поднял голову от ослиной шеи, повернулся к залу и сказал с таким горестным лицом, что засмеялись даже билетёрши в дверях:
— Вот видите, сеньоры. Даже погонщик знает, что он у меня не осёл, а сухарь. Чёрствый. Я ему про любовь, а он мне про своё.
Этой реплики не было ни у Булгакова, ни у Сервантеса. Она осталась в спектакле навсегда.
На поклонах Фёдор Ильич пытался спрятаться за кулису, но Степан взял его за локоть и вывел на середину, рядом с Сухариком. Зал встал. Фёдор Ильич стоял в соломенной шляпе, растерянно смотрел в темноту, где ничего не было видно, и не знал, что делать с руками. Потом снял шляпу и поклонился, коротко, как кланялся в совхозе на собраниях, когда ему вручали грамоту.
Из седьмого ряда ему хлопала Александра Ивановна. Дочь потом рассказывала, что мать хлопала, плакала и одновременно говорила соседке по креслу: «Это мой. Это мой выходит».
Какая-то женщина из первого ряда поднялась на сцену с букетом хризантем и протянула его Степану. Сухарик вытянул шею и деловито откусил от букета самую большую жёлтую хризантему. Занавес закрывался под хохот.
После спектакля за кулисы пришёл Сабуров. Пожал руку Степану, пожал руку Аркадию Лунину. Потом подошёл к Фёдору Ильичу, который в гараже уже переодевался обратно в телогрейку.
— Фёдор Ильич, — сказал он. — Реплику про сухаря оставляем. И вас оставляем. В каждый показ.
— А правила ваши? — спросил Фёдор Ильич. — Посторонним же нельзя.
Сабуров помолчал.
— Вы теперь не посторонний, — сказал он. — Вы в программке.
Новую программку отпечатали к третьему показу. В списке действующих лиц, после «Служанки на постоялом дворе», значилось: «Погонщик — Ф. И. Тетерин». Ниже, отдельной строкой: «Осёл — Сухарик».
«Дон Кихот» идёт в театре до сих пор, два раза в месяц, и билеты на него разбирают за неделю. В дни спектакля старый «Уазик» с прицепом выезжает из Борок в три часа дня. Александра Ивановна каждый раз собирает мужу в дорогу термос с чаем и пакет ржаных сухарей. Сухари не для Фёдора Ильича.
Программку с его фамилией она поставила в сервант, за стекло, рядом со свадебной фотографией. А на вопрос соседей, каково это, на старости лет стать артистом, Фёдор Ильич отвечает всегда одинаково:
— Артист у нас один. А я при нём. Он без меня не ходит.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
