Семь лет подряд вечер у Альбины начинался одинаково. Ключ поворачивался в замке, дверь открывалась, а в прихожей на полосатом коврике уже сидела Корица с хозяйкиной тапкой в зубах. С левой. Правую она приносила потом, отдельным рейсом, волоком, ухватив за пятку. Две тапки сразу в пасть таксы не помещаются, сколько ни старайся.
Корица была рыжая гладкошёрстная такса. Длинная, низкая, на коротких крепких лапах, с ушами, которые на бегу хлопали её по щекам. Цвет у неё был ровно такой, как у молотой корицы в баночке, отсюда и кличка. Шерсть короткая, блестящая, на груди глубокий киль, а нос чёрный и всегда немного влажный, как у всех, кто много нюхает.
Принесла её дочь Альбины. Дочь тогда уезжала работать в Казань и боялась, что мать в пустой двухкомнатной квартире начнёт разговаривать с телевизором.
— С телевизором нельзя, мам, — сказала дочь и вынула из-за пазухи рыжего щенка размером с варежку. — А с ней можно. Она отвечает.
Альбина сказала, что собака ей не нужна. Что она до девяти вечера на работе. Что будут шерсть, лужи и погрызенные сапоги. Через неделю она купила Корице ошейник с клёпками и резинового ежа, который пищал, если на него наступить. Через месяц разговаривала с ней больше, чем с телевизором за все предыдущие годы.
Работала Альбина в универмаге, заведовала обувным отделом. Двадцать два года среди коробок, рожков для обуви и запаха новой кожи. Размер покупателя она угадывала с порога, по походке, и редко ошибалась больше чем на полномера. С первым мужем развелась так давно, что помнила это хуже, чем прошлогодний завоз зимних сапог. Второй раз замуж не собиралась. Жизнь у неё в пятьдесят четыре года была устроена, как хороший склад: всё на своих полках, всё по накладной.
Корица в этой жизни занимала полку повыше. Как все таксы, спала она под одеялом. Залезала в ногах, прокапывалась наверх, будто в нору, разворачивалась у Альбины под боком и выставляла наружу только нос. А голову клала на вторую подушку. За семь лет вторая подушка стала её подушкой, и никто в доме с этим не спорил, потому что больше в доме никого и не было.
Врагов у Корицы было три. Пылесос, лифт и человек, который этот лифт чинил.
Лифт в их девятиэтажке ломался раз в месяц, а то и чаще, и чинил его всегда один и тот же электромеханик, Володя. Высокий, неторопливый, с седыми усами щёточкой и налобным фонариком на резинке. Корица облаивала его через дверь, облаивала на площадке, а однажды облаяла с балкона седьмого этажа, когда он просто шёл через двор со своим чемоданчиком.
— Голосистая, — говорил Володя, задирая голову.
— Вредная, — отвечала Альбина с балкона. — Не обращайте внимания.
Двадцать лет они здоровались на площадке. Когда лифт застревал между этажами и Володя подолгу возился в шахте, Альбина выносила ему чай в кружке с отбитой ручкой. Он пил его на ступеньке, а из шахты пахло машинным маслом и пылью. Про Володю в подъезде знали немного. Что развёлся лет десять назад. Что сын у него взрослый и живёт своей семьёй. И что голос он не повышает никогда, даже на мальчишек, которые прыгают в кабине, чтобы она качалась.
Прошлой зимой в доме меняли трос, и лифт стоял три дня. Альбина возвращалась из универмага с двумя сумками и шла на седьмой этаж пешком. На третьем этаже её догнал Володя, молча забрал обе сумки и донёс до двери. За дверью Корица захлебнулась лаем.
— Не любит она меня, — сказал Володя.
— Она никого не любит, кроме меня, — ответила Альбина. — Вы не принимайте на свой счёт.
К весне Володя носил ей сумки уже и при работающем лифте. Летом позвал расписаться.
— Чего туда-сюда ездить, — сказал он. — Я и так полжизни в вашем подъезде.
Расписались в конце августа, в четверг, вдвоём. Вечером Володя переехал. Привёз он немного: две сумки одежды, чемоданчик с инструментом, старый приёмник и тапки.
Тапки были отдельный разговор. Клетчатые, коричневые с серым, с примятыми задниками и протёртым до блеска войлоком внутри. Володя носил их шестой год и говорил, что они разношены точно по ноге, как хорошая втулка по валу.
Альбина посмотрела на них с профессиональной болью.
— Володя, это же списание, — сказала она. — Я тебе завтра из отдела нормальные принесу. Войлочные, с закрытой пяткой. Сорок четвёртый?
— Сорок четвёртый, — ответил Володя. — Только не надо. Эти я шесть лет разнашивал.
Он поставил тапки в прихожей под вешалку, рядом с её бордовыми велюровыми, с помпонами. С теми самыми, которые семь лет подряд встречали Альбину у двери.
Корица наблюдала за этим из дверного проёма комнаты. Лежала на животе, вытянув передние лапы и положив на них морду. Смотрела долго, не мигая, как охранник смотрит на чужую машину на служебной стоянке.
Утром одной тапки под вешалкой не оказалось.
Искали её минут двадцать. Володя прошёл по квартире с фонариком на лбу, как по шахте, заглянул под диван, под шкаф, за холодильник. Нашлась тапка в ванной, под раковиной, за трубой, в пыли, носком к стене.
— Сквозняком задуло, — пошутил Володя.
Альбина посмотрела на Корицу. Корица посмотрела на стену.
На следующий день пропала вторая. Её Альбина нашла в собачьей корзинке, под Корициным пледом. Тапка была уложена бережно, как щенок, и даже чуть прикрыта краем пледа. На третий день в ход пошёл фикус.
Фикус стоял у окна в большой кадке, Альбина растила его с тех самых пор, как дочь уехала. Утром она вышла его полить и остановилась. Вокруг кадки по паркету веером лежала земля, а из земли, как гриб после дождя, торчал клетчатый задник. Тапка была закопана по самую пятку. Аккуратно, носом вниз, с утрамбовкой. Корица лежала на диване с чёрными от земли лапами и спала так крепко, как спят только очень занятые собаки.
— Это она тебя закапывает, — сказала Альбина. — Ты понимаешь? Не тапку. Тебя.
— Пусть, — ответил Володя.
Он вытащил тапку из кадки, вытряхнул над ведром, постучал о край, надел и пошёл ставить чайник.
— Тапкам ничего не будет, — сказал он из кухни. — Они и не такое видели.
Альбина в тот же день принесла из отдела новую пару. Серые, войлочные, с закрытой пяткой, сорок четвёртый размер. Володя поблагодарил, поставил их под вешалку и продолжал ходить в старых. Через неделю новые пропали. Обе. Их не нашли ни под раковиной, ни в корзинке, ни в кадке. Альбина принесла вторую пару. Через неделю не стало и её.
Продавщицы в отделе начали переглядываться.
— Альбина Ивановна, — осторожно спросила самая молодая, когда Альбина выбивала по сотрудничьей скидке третью пару. — А он их что, ест?
— Не он, — ответила Альбина и больше ничего не объяснила.
Третья пара продержалась под вешалкой пять дней.
Старые клетчатые тапки при этом исчезали через день и всякий раз находились. В Альбинином зимнем сапоге. За батареей. Один раз в ящике с картошкой на балконе. Новые пропадали бесследно, как будто их никогда и не было.
Ночью была подушка.
В первый же вечер Володя пришёл в спальню и увидел, что на его подушке лежит Корица. Не просто лежит, а поперёк, валиком: голова на одном краю, хвост на другом. Глаза закрыты. Володя осторожно взял её под живот, чтобы переложить. Корица обмякла и стала тяжёлой. Таксы это умеют: была собака девять килограммов, а стала как мешок цемента. Из глубины этого мешка поднялось низкое ворчание, будто в соседней квартире включили старую стиральную машину на отжим.
— Корица, а ну слезь! — сказала Альбина.
Корица не слезла и даже не открыла глаза.
Володя постоял, принёс из комнаты диванную подушку и лёг на самом краю кровати.
— Привыкнет, — сказал он в темноте. — А я на краю тоже умею.
Так он и спал. Неделю, вторую, месяц.
По вечерам Альбина смотрела сериал, и Володя садился рядом на диван. Стоило ему опуститься на подушки, из-под пледа доносилось то же ворчание. Потом плед шевелился, и оттуда выползала Корица. Она ввинчивалась между ними клином и начинала потихоньку отпихивать Володю задними лапами. Минут через десять он сидел уже на подлокотнике. К концу серии пересаживался в кресло.
Если Володя входил на кухню, Корица поднималась с лежанки у батареи и выходила. Не убегала, нет. Шла медленно, держа спину ровно, как начальница, которой не понравился отчёт. В дверях останавливалась и оборачивалась: видел ли он, что она ушла.
Володя ни разу на неё не прикрикнул. Он вообще разговаривал с ней вежливо, как с соседкой по площадке.
— Доброе утро, Корица, — говорил он, когда выходил на кухню.
Корица отворачивалась к окну.
— Приятного аппетита, Корица.
Корица отходила от миски.
Однажды он купил в зоомагазине пакет сушёных говяжьих ушей, которые, по словам продавщицы, таксы любят больше жизни. Протянул одно на ладони. Корица взяла его вежливо, двумя передними зубами, не глядя Володе в лицо. Отнесла в прихожую и закопала в Альбинин зимний сапог.
— Взятку взяла, — сказал Володя. — Но есть при мне не стала. Принципиальная.
Альбине было неловко. Она отчитывала Корицу шёпотом, по ночам, когда Володя засыпал на своём краю. Корица слушала, положив голову хозяйке на плечо, и тяжело вздыхала, как будто это её обижали. А утром снова пропадала тапка.
В конце сентября Володя как-то вечером вышел из кухни с кружкой чая. В прихожей горело бра, свет падал на полосатый коврик у двери. На коврике лежала Корица. Под мордой у неё была его клетчатая тапка, которую он полчаса назад снял и поставил под вешалку. Корица положила на неё подбородок, как на подушку, вытянула лапы и смотрела на Володю снизу, не поднимая головы. Когда он шагнул ближе, она не зарычала. Только чуть приподняла губу и показала белый краешек зуба. Мол, видишь, тапка занята. Проходи.
Володя постоял, отпил чаю и вернулся на кухню.
Подсказка пришла с работы. В начале октября Володя чинил дверной привод на девятом этаже в доме у школы. Пока он ковырялся в механизме, из квартиры напротив вышла пожилая женщина в спортивной куртке. На сворке у неё были две жесткошёрстные таксы, бородатые, похожие на маленьких сердитых профессоров. Обе обнюхали Володины ботинки, чемоданчик и штанины до колена.
— Вы с собакой живёте, — сказала женщина. — С таксой. Девочка, рыжая.
— Живу, — удивился Володя. — Только пока неясно, кто у кого в гостях.
— Это как? — спросила женщина.
Пока чинился привод, Володя рассказал ей всё. Про тапки, про фикус, про подушку и про три пары из универмага. Женщина слушала, кивала, а на фикусе засмеялась так, что одна из такс оглянулась.
— Вы её не ругаете? — спросила она.
— Ни разу.
— Правильно. Только ругать тут и не за что. Такса собака норная, её для работы выводили. Чтобы в нору лазила, к лисе да к барсуку. Нос у неё лучше, чем у вас глаза. Копать для неё как для вас дышать. А она что делает весь день?
— Лежит, — сказал Володя. — Хозяйку ждёт.
— Вот. Хозяйка на работе, вы на работе, а у неё в квартире ни норы, ни запаха, ни дела. Тут являетесь вы, чужой. Она вас и закапывает, как умеет. Тапки у вас что? Самое пахучее, что вы в дом принесли.
Женщина подтянула сворку и уже от лифта добавила:
— Дайте ей работу. Тогда вы для неё станете начальником. И добычу у неё не отбирайте, никогда. Только меняйте. На сыр.
По субботам Альбина работала. Суббота в обувном отделе самый бойкий день, и раньше половины десятого вечера её дома не бывало. В ближайшую субботу Володя взял поводок-рулетку на десять метров, кусок сыра в пакете и подошёл к Корице.
Корица поняла всё сразу и легла у двери плашмя. Распласталась по коврику, как будто её туда вылили, и сделалась тяжёлой.
— Понятно, — сказал Володя, взял её под мышку, как батон, и вынес на площадку.
В лифт он внёс её на руках. Лифт Корица ненавидела. Она забилась в угол кабины и смотрела оттуда на Володю так, будто это он лично его придумал.
— Два врага в одной кабине, — сказал Володя. — Ничего, потерпите друг друга семь этажей.
За гаражами у них начинался пустырь. Летом там гоняли мяч мальчишки, а к октябрю всё заросло жёлтым бурьяном, и ветер гонял по нему листья с тополей. Земля была мягкая, тёмная, и повсюду из неё торчали свежие кротовины.
Володя отстегнул короткий поводок, пристегнул длинную рулетку и опустил Корицу на землю.
Минуту она стояла, как вкопанная, отвернувшись от него всем телом. Потом подняла нос. Потянула воздух раз, другой. Уши у неё поднялись и развернулись. Она сделала шаг, ещё шаг, перешла на рысь и вдруг, будто внутри у неё повернули выключатель, ткнулась носом в ближайшую кротовину и начала копать.
Земля полетела у неё между задних лап фонтаном. Передние лапы работали так быстро, что их было не разглядеть. Володя сел на бетонный блок у гаража и стал смотреть, как смотрят на хорошую работу.
— Хорошо идёшь, — сказал он. — Левее бери. Грунт там мягче.
Через пять минут Корица ушла в яму по плечи. Через десять над землёй торчал только рыжий хвост. Хвост ходил из стороны в сторону, и Володя вдруг понял, что видит это впервые. За два месяца при нём Корица не вильнула хвостом ни разу.
Крота она не поймала, крот ушёл глубже. Вылезла она с чёрным носом, с землёй на ушах и на усах, отряхнулась и посмотрела на Володю. Не отвернулась. Просто посмотрела.
— Ну, — сказал Володя. — С почином.
Домой Корица шла сама. В лифте сидела в углу, но уже не тряслась. Альбина в половине десятого нашла её спящей в корзинке, грязной, как шахтёр после смены, и отмывала потом в ванной двадцать минут.
А ночью Корица снова легла поперёк Володиной подушки и заворчала. Перемирие, выходит, действовало только за гаражами.
Во вторую субботу Володя взял с собой свою тапку. Ту самую, клетчатую. На пустыре он дал Корице её понюхать, придержал за ошейник, отошёл шагов на двадцать и спрятал тапку за кочкой. Внутрь сунул кусочек сыра.
— Ищи, — сказал он и отпустил ошейник.
Корица нашла её за минуту. Схватила, мотнула головой из стороны в сторону, как треплют добычу, и улеглась на тапку животом. Володя подошёл и отбирать не стал.
— Меняемся? — спросил он и показал сыр.
Корица подумала. Потом выпустила тапку и взяла сыр.
Так они провели всю субботу. Володя прятал тапку всё хитрее: в кучу тополиных листьев, в обрезок старой трубы у гаражей, под перевёрнутое ведро. Корица находила. Под конец она уже не ложилась на тапку, а тащила её Володе. Не до самых ног, на полпути бросала и смотрела: ну, где сыр?
В третью субботу она сама ждала его у двери с поводком. Вернее, легла на поводок, чтобы не забыли.
Дома при этом почти ничего не изменилось. Корица спала на его подушке, на диване влезала между ним и Альбиной, а тапки пропадать не перестали. Разве что рычала она теперь тише, как будто по обязанности. Альбина спрашивала, что они там делают по субботам. Володя отвечал, что работают.
— Кем? — смеялась Альбина.
— Она копает, я руковожу, — говорил Володя. — Как у меня на участке.
В третий вторник октября Володя вернулся домой в семь. Лифт в доме, как назло, опять стоял, и он поднялся на седьмой этаж пешком, открыл дверь своим ключом и замер на пороге.
В прихожей, на полосатом коврике, сидела Корица. В зубах у неё была его тапка. Клетчатая, старая, та самая.
Такса посмотрела ему в глаза и встала. Сделала два шага и положила тапку ему на ботинок. Носом подвинула поудобнее, чтобы не свалилась. И села рядом, глядя снизу вверх.
— Это мне? — спросил Володя.
Корица развернулась и умчалась в ванную. Оттуда донеслось шуршание, скрежет когтей по кафелю и сопение. Через полминуты она выбралась обратно, пятясь задом, и тащила за пятку вторую тапку. Не клетчатую. Серую, войлочную, совсем новую, с картонной биркой на нитке.
Она положила её рядом с первой и снова умчалась в ванную.
Володя сел на пуфик прямо в куртке.
Корица ходила в ванную восемь раз. Принесла три пары серых войлочных, сорок четвёртого размера, Альбинину чёрную кожаную перчатку, пропавшую ещё в феврале, и резинового ежа, который потерялся весной. Всё это она сложила у Володиных ботинок горкой. Потом легла на коврик, положила морду на его старую тапку и вздохнула.
Володя включил налобный фонарик и лёг на пол в ванной. Пластиковый экран под ванной стоял плотно, только внизу отходил от пола на ладонь. За два месяца под него не заглянул никто. Человек пролез бы туда разве что рукой, и то до локтя. А такса проходила свободно. В самом дальнем углу, у стены, в пыли была вытоптана ровная лунка, и в ней лежал Альбинин старый шарф в клетку, которого никто не хватился.
— Склад, — сказал Володя. — Как у хозяйки в отделе.
Он взял старую тапку, сунул в неё кусочек сыра и спрятал в комнате, за штору.
— Ищи.
В половине десятого Альбина открыла дверь своим ключом. В прихожей её никто не встретил. Бордовые велюровые тапки с помпонами стояли под вешалкой там, где она утром их оставила. Из комнаты доносилось сопение и Володин голос:
— Теплее. Ещё теплее. Под креслом смотри.
Альбина заглянула в комнату. Муж стоял на коленях посреди ковра, в куртке и с фонариком на лбу. Из-под кресла торчал рыжий хвост и ходил из стороны в сторону, как дворник на лобовом стекле. Через секунду из-под кресла показалась Корица с клетчатой тапкой в зубах. Увидела хозяйку, вильнула хвостом, развернулась и понесла тапку Володе.
Альбина вернулась в прихожую. Горку у двери она пересчитала так, как считала приход в отделе.
— Три пары войлочных, — сказала она. — Сорок четвёртый. Сентябрьская поставка. Перчатка, левая. Ёж.
— Отчиталась, — сказал Володя из комнаты. — За два месяца. Под ванной у неё нора была.
Альбина постояла в пальто. Потом наклонилась, сама достала из-под вешалки свои тапки и надела. Сначала левую, потом правую. Впервые за семь лет их ей никто не принёс.
— А мне? — спросила она у Корицы.
Корица положила клетчатую тапку Володе на колено и ничего не ответила.
Ночью Альбина вошла в спальню последней. Корица уже лежала под одеялом и наружу выставляла только нос. Нос был на Володиной подушке, рядом с Володиным ухом, а сам Володя впервые за два месяца лежал не на краю, а посередине своей половины. Альбинина сторона оставалась пустой и холодной.
Альбина легла, натянула одеяло и подвинулась к краю.
— Ничего, — сказала она в темноту. — Я на краю тоже умею.
Володя засмеялся так, что затряслась кровать. Корица вздохнула, повозилась под одеялом, проползла к середине и улеглась поперёк кровати. Головой к Володе, хвостом к Альбине.
По-честному.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
