Осенью 1882 года в портовом Портсмуте, в квартале Саутси, у окна небольшого кирпичного дома сидел молодой врач.
Сидел он там почти целыми днями. Окно выходило на людную улицу Элм-Гроув, слева от дома стояла церковь, справа гостиница, и мимо шли моряки, торговки, няньки с колясками. Врач смотрел на них через пыльную занавеску, которую сам повесил, и ждал. Иногда просто считал прохожих.
Звонок у двери молчал.
Каждое утро доктор выходил на крыльцо и сам начищал медную табличку со своим именем. Прислуги не было, денег на неё тоже. Потом подметал ступеньки и возвращался в приёмную. Там стояли три стула, стол и лежал посередине кусок ковра. Всё вместе обошлось ему примерно в четыре фунта на распродаже подержанной мебели.
В задней комнате стоял дорожный сундук. Внутри хранилась еда, крышка служила обеденным столом. Над газовым рожком хозяин приладил крюк и жарил на нём бекон. Позже он вспоминал, что научился нарезать из фунта бекона удивительное количество ломтиков и что прожить на шиллинг в день вполне можно.
Отдельно лежали десять золотых монет. Это была плата за первый квартал аренды, и трогать их он себе запретил. Бывали недели, когда ему не на что было купить почтовую марку и письма ждали. Монеты оставались целы.
Ему было двадцать три года. По вечерам, когда надежды на пациентов уже не оставалось, он запирал дом и уходил пешком за много миль, чтобы потратить силы, которые некуда было деть. А потом садился за стол и писал.
Звали доктора Артур Конан Дойл.
Дом, где пил отец
Родился он в Эдинбурге 22 мая 1859 года, в доме номер 11 на Пикарди-плейс. Семья была ирландская, католическая и когда-то знаменитая: дед и дяди рисовали, один из дядей иллюстрировал журнал «Панч». А вот отцу не повезло.
Чарльз Олтемонт Дойл служил чертёжником в эдинбургском управлении общественных работ, а по вечерам рисовал акварели: фей, эльфов, странные мрачные сюжеты. Сын потом писал о нём очень бережно. Высокий, бородатый, остроумный и настолько деликатный, что уходил из любой компании, где начинали грубить. «Его жизнь была полна трагедии нереализованных сил и нераскрытых дарований», — вспоминал Конан Дойл.
За этими осторожными словами стояло то, о чём в семье старались не говорить вслух. Чарльз пил. Чем дальше, тем сильнее. В 1864 году, когда Артуру было пять, семья из-за этого фактически распалась: детей на время рассовали по родственникам и знакомым в разных концах Эдинбурга. Мальчик жил у тётки своего приятеля и ходил в местную школу.
Через три года все снова собрались вместе, но уже в тесной и грязной квартире в доходном доме на Сайенс-плейс. Денег не хватало всегда.
Держала семью мать, Мэри. Она вышла замуж в семнадцать, родила десятерых детей и при этом изо всех сил держала видимость благополучия, хотя считала каждый пенни. И рассказывала сыну истории. Про рыцарей, гербы, старинные роды, подвиги. Конан Дойл всю жизнь считал, что писателем его сделала именно она. С детства и до самой её смерти он писал ей подробные письма. Их сохранилось около полутора тысяч.
В девять лет мальчика отправили учиться в Англию, в иезуитский колледж Стонихерст. Платили богатые дяди. Там матери сделали выгодное предложение: плату за обучение снимут, если она посвятит сына церкви. Для семьи, где считали каждую монету, это означало экономию примерно в пятьдесят фунтов в год. Мэри отказалась.
Колледж Артур вспоминал без любви: розги, зубрёжка, латынь. Отдушиной были крикет и истории, которые он часами сочинял для однокашников на ходу.
Студент, который всё время торопился
В 1876 году семнадцатилетний Артур поступил на медицинский факультет Эдинбургского университета.
Учился он средне. Сам называл себя «человеком на шестьдесят процентов»: ни в отстающих, ни в первых. Причина была простая. Ему нужно было как можно скорее начать зарабатывать, хотя бы на собственный хлеб. Поэтому он пытался сжать программу года в полгода, а оставшиеся месяцы работал ассистентом у практикующих врачей: развешивал лекарства, делал перевязки, бегал по вызовам. Работал в Шеффилде, в шропширской деревушке Рютон, в Бирмингеме. На первых порах, по его собственному признанию, его услуги ничего не стоили, и платили ему соответственно. У бирмингемского доктора Хоара он наконец стал получать около двух фунтов в месяц.
Дома тем временем становилось только хуже. Здоровье отца окончательно рухнуло, и его пришлось поместить в лечебницу, где он потом провёл остаток жизни. Сёстры уехали работать гувернантками. Как вспоминал Конан Дойл, в двадцать лет он оказался «практически главой большой и бедствующей семьи».
Человек, который видел насквозь
Среди эдинбургских профессоров был один, которого Артур не забыл никогда.
Джозеф Белл, хирург Королевской больницы. Худой, жилистый, с острым лицом, крупным носом и пронзительными серыми глазами. Хирургом он был прекрасным, но славился другим. Белл ставил диагноз не только болезни. По нескольким взглядам он определял профессию человека, его привычки и прошлое.
По причине, которую Конан Дойл так и не понял, Белл выделил его из толпы студентов и сделал своим ассистентом на амбулаторном приёме. Работа была нехитрая: выстроить пациентов в очередь, коротко записать жалобы и по одному вводить в большой зал, где Белл восседал в окружении студентов. Зато у Артура появилась возможность наблюдать. И он замечал, что Белл за пару быстрых взглядов узнаёт о пациенте больше, чем он сам за все расспросы.
Одну сцену Конан Дойл потом пересказал в мемуарах почти дословно. В зал вошёл пациент в штатском.
— Ну что, любезный, вы ведь служили в армии? — спросил Белл.
— Так точно, сэр, — ответил тот.
— Демобилизовались недавно?
— Недавно, сэр.
— Шотландский горный полк?
— Так точно, сэр.
— Унтер-офицер?
— Так точно, сэр.
— Стояли на Барбадосе?
— Так точно, сэр.
Студенты переглядывались. А Белл спокойно объяснял им, как всё было просто. Человек вежливый, но шляпу не снял: в армии её не снимают, а если бы он давно вернулся к гражданской жизни, успел бы привыкнуть. Держится с достоинством, привык командовать, по говору явно шотландец. Что до Барбадоса, то у него слоновая болезнь, а она бывает в Вест-Индии, а не в Британии.
Для зала, полного будущих «Ватсонов», как позже шутил Конан Дойл, это казалось чудом, пока не звучало объяснение.
Тогда он ещё не знал, зачем ему это пригодится.
Три гинеи
Писать Артур начал студентом, почти случайно. Он жадно читал всё подряд. На обед ему выдавали два пенса, ровно на пирожок с бараниной, но рядом с пирожковой была букинистическая лавка с бочкой старых книг и надписью «Любая на выбор, 2 пенса». Обед часто доставался бочке. Потрёпанные Тацит, Поуп и Свифт оттуда стояли у него на полке и через сорок с лишним лет. Однажды приятель, человек вовсе не склонный к комплиментам, заметил, что письма у Артура выходят очень живыми и что он наверняка мог бы написать что-нибудь на продажу.
Артур удивился. Сам он никогда не думал, что способен написать приличную прозу. Но сел и написал короткий приключенческий рассказ про загадку южноафриканской долины. Назвал его «Тайна долины Сасасса» и отправил в эдинбургский «Журнал Чемберса».
Рассказ взяли. В сентябре 1879 года он вышел в печать, и автор получил три гинеи.
«Неважно, что другие попытки проваливались, — писал потом Конан Дойл. — Я сделал это один раз и подбадривал себя мыслью, что смогу сделать снова».
Другие попытки действительно проваливались. Самый ранний сохранившийся его рассказ, про дом с привидениями, журнал «Блэквуд» отверг. О литературе как о профессии студент не думал вовсе.
«Великая северная гагара»
Сырым февральским днём 1880 года Артур сидел над учебниками: впереди был очередной экзамен. В комнату вошёл однокурсник по фамилии Карри, с которым они были едва знакомы, и задал вопрос, от которого все экзамены вылетели из головы.
— Хочешь на следующей неделе отправиться в китобойный рейс? — спросил Карри. — Будешь судовым врачом. Два фунта десять шиллингов в месяц и три шиллинга с каждой тонны ворвани.
— А с чего ты взял, что меня возьмут? — удивился Артур.
— С того, что место моё, — ответил Карри. — В последний момент выяснилось, что поехать я не могу, и мне нужен человек на замену.
— А полярная одежда?
— Возьмёшь мою.
Через неделю с небольшим двадцатилетний студент был в шотландском порту Питерхед на борту китобойного судна «Хоуп». Название переводится как «Надежда». 28 февраля судно вышло в море и на семь месяцев ушло в арктические воды к Гренландии. За всё это время команда ни разу не ступила на землю.
Медицинских знаний у Артура было, по его словам, как у среднего третьекурсника, и он потом радовался, что серьёзной работы для врача в том рейсе не нашлось. Капитан Джон Грей держал его при себе собеседником: по законам промысла капитан почти не разговаривал с остальными офицерами.
Артур ходил с командой на тюленей, прыгал по льдинам, сидел на вёслах в шлюпке во время охоты на кита. И падал в воду. В первый день тюленьего промысла капитан запретил новичку спускаться на лёд: была сильная зыбь. Обиженный Артур уселся на фальшборт, свесив ноги наружу, не заметив, что дерево покрыто тонкой коркой льда. На очередном крене он соскользнул и ушёл в море между двумя льдинами. Капитан рассудил, что раз уж доктор всё равно падает в океан, пусть лучше падает со льдины, чем с корабля. К вечеру Артур ухитрился искупаться ещё дважды. Закончился день позорно: пришлось лечь в постель, пока вся одежда сохла в машинном отделении.
Капитана это так развеселило, что он забыл даже про неудачный промысел. С тех пор судового врача на «Хоупе» долго звали «великой северной гагарой», в честь полярной птицы-ныряльщика.
Однажды всё могло кончиться совсем не смешно: он оступился с края льдины, когда рядом никого не было, и выбрался, только вцепившись в ласту убитого тюленя.
Домой он вернулся с такими деньгами, каких у него никогда не было. Мальчишка в нём ещё не перевёлся: золотые монеты он рассовал по всем карманам всей своей одежды, чтобы мать сама их отыскивала. Набралось около пятидесяти фунтов, для семьи это было очень много. И вернулся он другим человеком, что сам прекрасно понимал. «Я поднялся на борт китобоя большим нескладным юнцом, а сошёл с него сильным, хорошо сложённым мужчиной», — написал он в мемуарах.
Компаньон, который прочитал чужие письма
В 1881 году Артур получил диплом бакалавра медицины и магистра хирургии. Осенью он ещё раз ушёл в море, судовым врачом на пароходе «Маюмба» к берегам Западной Африки, и несколько дней пролежал там в тяжёлой лихорадке, сам себе единственный доктор.
Весной 1882 года пришла телеграмма от бывшего однокурсника Джорджа Бадда. Писем Бадд не писал никогда, только телеграммы, и эта была в его духе. По памяти Конан Дойла, в ней стояло примерно следующее: «Начал здесь в июне. Колоссальный успех. Приезжай ближайшим поездом. Места хватит. Блестящие перспективы». Штемпель был плимутский. В мемуарах Конан Дойл вывел его под вымышленным именем Каллингворт, но узнать было нетрудно.
Бадд был человеком неуёмным. Пациенты съезжались к нему за двадцать-тридцать миль и толпились на лестнице, а он орал на них, шутил и заставлял старушек клясться на томе судебной медицины, выдавая его за Библию, что они бросят пить чай. Артур хохотал до изнеможения.
А потом вмешалась мать. Компаньон сына ей категорически не нравился, и она писала Артуру письма, где разбирала характер Бадда без всякой жалости. Письма Артур бросал где попало.
Бадд с женой их прочитали. Вскоре компаньон заявил, что Артур мешает практике, посоветовал открыть собственную и пообещал помогать фунтом в неделю, пока тот не встанет на ноги.
Артур выбрал Портсмут, где не знал ни души: город казался похожим на Плимут. Летом 1882 года он поднялся на борт ирландского парохода с одним маленьким сундуком, в котором лежало всё его имущество. Наличных у него было меньше десяти фунтов, и на них предстояло не только жить, но и обставить дом.
Дом на Элм-Гроув
Неделю он обходил улицы, выписывая пустующие дома, и наконец снял Буш-Вилла на Элм-Гроув за сорок фунтов в год. Больше всего боялся, что агент потребует залог. Не потребовал: хватило имени дяди, кавалера ордена Бани, в графе «поручители».
Восемь комнат, из которых хоть как-то обставлены были две. Остальное уже известно: подержанные стулья, сундук вместо стола, бекон над газом, красный докторский фонарь у входа, купленный в долг. Лекарства ему тоже отпустили в долг, на оптовом складе. Когда всё было устроено, в кармане осталась пара фунтов.
Обещанного фунта в неделю Артур не увидел. Как только договор аренды был подписан, от Бадда пришло короткое злое письмо: он не желает больше иметь с Артуром ничего общего.
Спасла литература, хотя всерьёз её тогда никто не принимал, и сам Артур в первую очередь. Редактор журнала «Лондонское общество» мистер Хогг заказал ему рождественский рассказ и прислал десять фунтов. Вот они и стали теми самыми десятью золотыми монетами, отложенными на аренду.
Первые пациенты были из самых бедных, чаще всего те, кто задолжал прежнему врачу и стыдился ему показаться. Каждый уносил бутылку микстуры, и на эти деньги Артур покупал хлеб, бекон и чай.
Через несколько недель ему стало одиноко, и он попросил мать прислать младшего брата. Иннесу не было ещё и десяти. Мальчишка в коротких штанишках приехал из Эдинбурга, пошёл в местную школу, а в свободное время открывал дверь пациентам и изображал слугу.
16 августа 1882 года Иннес написал матери письмо. Конан Дойл нашёл его среди старых бумаг через сорок лет и привёл в мемуарах, с орфографией девятилетнего автора. «Пациенты валом валят. На этой неделе заработали три боба», — докладывал брат. То есть три шиллинга. Дальше шла история про цыгана-торговца, которого братья долго не пускали, а он, оказывается, привёз к доктору ребёнка с корью. «В общем, получили мы с них шесть пенсов, а это всё-таки деньги», — заканчивал Иннес.
За первый год практика принесла 154 фунта. Вскоре пришла налоговая декларация, и доктор честно заполнил её так, что налог платить было не с чего. Бумагу вернули с размашистой надписью поперёк: «Весьма неудовлетворительно».
Ниже Артур приписал: «Полностью согласен» и отправил обратно.
За эту дерзость его вызвали к налоговым оценщикам. Он пришёл с конторской книгой, выжать из неё ничего не удалось, и расстались со смехом.
На второй год вышло 250 фунтов. Потом доход дорос до трёхсот и выше уже не поднимался все восемь лет в Саутси.
Рукописи, которые возвращались, как почтовые голуби
Пустые часы в приёмной он заполнял бумагой. Рассказы выходили такие, что их можно было продать по мелочи, в среднем фунта за четыре. Он печатался в «Лондонском обществе», в основанном Диккенсом журнале «Круглый год», в «Темпл-баре», в журнале для мальчиков. Позже он прикинул, что зарабатывал этим от силы десять-пятнадцать фунтов в год. Жить литературой ему и в голову не приходило.
Одна удача всё же случилась. Редактор престижного «Корнхилла» Джеймс Пейн взял его рассказ «Сообщение Хебекука Джефсона» и заплатил тридцать фунтов. Но журнал по традиции выходил без подписей авторов. Один критик написал, что от такого рассказа Теккерей перевернулся бы в гробу. Другой похвалил и предположил, что узнаёт руку самого Стивенсона. Имени Дойла не знал никто.
В 1885 году он женился на Луизе Хокинс, сестре одного из своих пациентов. Вскоре он понял, что короткими рассказами можно кормиться вечно и так и остаться никем. Нужна книга, где имя стоит на обложке.
Первую такую книгу, роман «Торговый дом Гердлстон», он писал урывками с 1884 года. Рукопись уходила к издателям и возвращалась «с точностью почтового голубя», как он потом писал. Сам он не спорил, понимал, что роман вторичный, и в конце концов рукопись осела растрёпанной кипой в ящике стола.
А ему хотелось сделать что-то своё. Свежее, чёткое, настоящее.
Шерринфорд Холмс
В марте 1886 года двадцатишестилетний доктор из Саутси сел за новую вещь.
Он любил ловко пригнанные сюжеты француза Габорио и с детства восхищался сыщиком Дюпеном из рассказов Эдгара По. Но хотелось добавить что-то своё. И тут он вспомнил Джо Белла. Орлиный профиль, странные привычки, жутковатую манеру замечать мелочи.
Будь Белл сыщиком, рассуждал Конан Дойл, он превратил бы это увлекательное, но беспорядочное дело в нечто близкое к точной науке. В жизни такое возможно, он видел это своими глазами в больничных палатах каждый день. Значит, можно сделать правдоподобным и в книге. «Легко сказать, что человек умён, — писал он потом, — но читатель хочет видеть примеры». Такие, какие Белл показывал студентам на амбулаторном приёме.
Листок записной книжки с вариантами имени сохранился. Сначала сыщик был Шерринфордом Холмсом, потом стал Шерлоком. Рассказывать о своих подвигах ему не пристало, значит, нужен спутник попроще, с тусклым, неброским именем. Уотсон подойдёт. Фамилию, по версии биографов, он позаимствовал у портсмутского коллеги, доктора Джеймса Уотсона. В русских переводах этот спутник станет Ватсоном.
Повесть сначала называлась «Запутанный клубок». Он написал её примерно за три недели и знал, что сделал лучшее, на что способен. Надежды у него были большие.
Потом начался круговой маршрут.
Джеймс Пейн из «Корнхилла» повесть похвалил, но вернул: для одного номера слишком длинная, для публикации с продолжением слишком короткая. Конан Дойл признавал, что это правда. Бристольское издательство Эрроусмита получило рукопись в мае 1886 года и в июле вернуло её, не читая. Ещё два или три издателя, по его словам, «фыркнули и отвернулись».
С «Гердлстоном» он смирялся. Тут было обидно всерьёз: он знал, что эта книжка заслуживает лучшей судьбы.
Последней надеждой стала фирма «Уорд, Лок и Ко», которая специализировалась на дешёвом и часто сенсационном чтиве. Их ответ датирован 30 октября 1886 года. Конан Дойл привёл его в мемуарах целиком: «Уважаемый сэр, мы прочли вашу повесть, и она нам понравилась. Мы не можем издать её в этом году, так как рынок сейчас переполнен дешёвой беллетристикой, но если вы не возражаете, чтобы она подождала до следующего года, мы дадим вам 25 фунтов за авторское право».
Двадцать пять фунтов. Раз и навсегда, со всеми правами.
«Предложение было не слишком заманчивым, — вспоминал он, — и даже я, при всей своей бедности, колебался». Книга могла открыть ему дорогу, а её откладывали на целый год. Но он, по собственному признанию, изнемог от бесконечных разочарований и решил, что разумнее всего хоть как-то добиться публикации, пусть и поздно.
Он согласился.
Двадцать пять фунтов и ни пенни больше
«Этюд в багровых тонах» вышел в ноябре 1887 года в «Рождественском ежегоднике Битона», дешёвом журнале в бумажной обложке. Отзывы в шотландских газетах были добрыми, но в Лондоне сенсации не случилось. Первое отдельное издание 1888 года проиллюстрировал Чарльз Дойл, тот самый отец, которого давно держали в лечебнице.
«Уорд, Лок и Ко» сделали на повести чудесную сделку. Они печатали её снова и снова, а в двадцатом веке получили даже права на экранизации. «Я ни разу не получил от этой фирмы больше ни пенни», — сухо заметил Конан Дойл.
Настоящий успех пришёл позже. В 1889 году американский журнал «Липпинкотт» заказал ему вторую повесть о Холмсе, «Знак четырёх». А в 1891 году рассказы о сыщике начал печатать журнал «Стрэнд», и тиражи поползли вверх.
Ирония в том, что и эти рассказы родились в пустой приёмной. В 1891 году Конан Дойл переехал в Лондон и снял кабинет окулиста на Девоншир-плейс, у самой Харли-стрит. За 120 фунтов в год ему полагались кабинет и половина приёмной. «Вскоре я понял, что это две приёмные», — пошутил он потом. Он сидел там с десяти до трёх-четырёх, и, как он писал, «ни один звонок не нарушал моего покоя». Именно там были написаны первые пять рассказов о Шерлоке Холмсе для «Стрэнда».
В том же 1891 году он тяжело заболел гриппом. Когда кризис прошёл, он лежал слабый, как ребёнок, но с ясной головой и вдруг понял, как глупо тратить литературные гонорары на кабинет, куда никто не ходит. «Помню, как от радости схватил слабой рукой носовой платок с одеяла и подбросил его к потолку, — писал он. — Наконец-то я сам себе хозяин».
С медициной было покончено.
Письмо учителю
В 1892 году Конан Дойл написал Джозефу Беллу в Эдинбург. «Несомненно, именно вам я обязан Шерлоком Холмсом, — признавался бывший ассистент. — Вокруг того центра дедукции, выводов и наблюдательности, который вы нам прививали, я и попытался выстроить человека».
А годом позже с далёкого Самоа пришло письмо от Роберта Льюиса Стивенсона, того самого, чью руку критики когда-то «узнали» в анонимном рассказе из «Корнхилла». Стивенсон тоже был эдинбуржцем. Похвалив рассказы о Холмсе, он спросил: «Уж не мой ли это старый друг Джо Белл?»
Сын пьющего художника из бедной эдинбургской квартиры стал одним из самых читаемых писателей своего времени. Но всё началось с двух пустых приёмных, где месяцами не звонил звонок, с рукописей, которые возвращались, как почтовые голуби, и с повести, проданной целиком за двадцать пять фунтов.
Если бы пациенты в Саутси шли к нему валом, Шерлока Холмса могло и не быть. Как думаете, бывают неудачи, за которые потом хочется сказать спасибо?
