Тамара Ильинична позвонила во вторник, в десятом часу вечера, когда Андрей уже лёг.
— Андрюша, ты только не пугайся, — сказала она вместо «здравствуй». — С мамой всё хорошо. Живая, здоровая, я её сегодня на лестнице видела. Я по другому поводу.
Андрей сел в кровати. Жена приподняла голову с подушки и посмотрела вопросительно. Он махнул рукой: спи.
Тамара Ильинична жила напротив матери, дверь в дверь, на пятом этаже, и за сорок лет знала про их семью больше, чем сам Андрей. Звонила она ему раньше два раза в жизни: когда у матери на рынке вытащили кошелёк и когда в девятнадцатом году прорвало трубу.
— К ней парень ходит, — сказала соседка, понизив голос, хотя подслушать её в спальне за двести километров от пятого этажа никто не мог. — Лет тринадцать-четырнадцать. Худой, длинный, куртка синяя, рукава ему короткие. Из общежития на Кирпичной, я его там видела. Вторник и четверг, как по часам, в три. А мамы-то в это время дома нет, она в музыкалке до шести.
— И как он заходит? — спросил Андрей.
— Своим ключом, — ответила Тамара Ильинична. — Я в глазок смотрела. Достаёт с шеи на шнурке и открывает. Сидит там по два часа. А уходит с пакетами. Чёрные такие, завязанные. Каждый раз.
Андрей молчал.
— И по субботам с ней ходит, — продолжала соседка. — Сумки ей таскает. Ты извини, Андрюша, но сейчас такие пошли: сначала сумки таскают, а потом квартиру на себя переписывают. По телевизору каждый день показывают.
— Спасибо, Тамара Ильинична, — сказал Андрей. — Правильно, что позвонили.
Он положил телефон на тумбочку экраном вниз и долго смотрел в потолок.
Матери было семьдесят. Сорок с лишним лет Вера Павловна преподавала баян в детской музыкальной школе маленького городка, где Андрей вырос. Два года назад вышла на пенсию, но совсем не ушла: осталась на полставки, вторник и четверг, три ученика. Жила одна в двухкомнатной на пятом этаже без лифта. Андрей приезжал раз в месяц, на воскресенье, привозил продукты, менял лампочки, которые она и сама прекрасно могла поменять, и к вечеру уезжал, чтобы утром успеть на работу. По воскресеньям звонил. Разговор выходил минут на семь.
Утром он набрал её сам, в неурочный день.
— Мам, а кто к тебе ходит? — спросил он без подготовки. — Тамара Ильинична говорит, мальчишка какой-то с ключами.
Мать помолчала. Совсем чуть-чуть, но Андрей это молчание услышал.
— Тамаре делать нечего, — сказала Вера Павловна. — Это Егор. Он мне помогает.
— С чем помогает?
— По хозяйству. Сумки, вода, мусор. Пятый этаж, Андрюша, колени у меня. Не выдумывай.
— А ключи ему зачем?
— Затем, что надо, — ответила мать. — Всё, у меня урок через десять минут. И в четверг не приезжай, я до шести на работе, всё равно не застанешь.
Про четверг он не спрашивал. Она сказала это сама.
Весь день на работе Андрей думал про колени. Мать никогда на них не жаловалась. В августе он возил её за грибами в Сосновый лог, и она прошла по лесу одиннадцать километров, спускалась в овраги, карабкалась по склонам, а на обратном пути ещё и подгоняла его: «Шагай, шагай, инженер». Потом, в машине, с ведром подосиновиков на коленях, смеялась, что он совсем засиделся у себя в водоканале.
Колени у неё были в полном порядке. Шесть недель назад.
Вечером он полез в интернет и зачитался историями, от которых стало только хуже. Одинокие пенсионерки. Внезапные молодые помощники. Доверенности, дарственные, ключи. «Сначала сумки таскают».
В четверг Андрей взял отгул и в половине двенадцатого выехал.
Двести километров он проехал за три часа, почти не слушая радио. Городок встретил его теми же тополями вдоль Советской, той же аптекой на углу, той же облупленной котельной с кирпичной трубой, которую было видно из окна его детской комнаты. В десять минут пятого он поставил машину во дворе, у третьего подъезда, и посмотрел наверх. Окно его бывшей комнаты было приоткрыто.
Он поднимался медленно. На третьем этаже остановился.
Сверху шёл звук.
Андрей не слышал его тридцать три года, но узнал со второй ноты. Даже не мелодию, а голос инструмента: чуть сиплый, с дребезжанием на «ля» второй октавы. В правой клавиатуре треснула одна планка с голосами, и мастер в восемьдесят девятом году так её и не починил, сказал: «Играть можно, а на экзамен другой возьмёте». Другого так и не купили. Андрей пять лет играл с этим дребезжащим «ля» и ненавидел его до зубовного скрежета.
Это был его баян. Чёрная «Тула» с перламутровыми кнопками, одна из которых была отколота: в одиннадцать лет он уронил на неё железную линейку.
И играли на нём «Светит месяц». Вариации. Ту самую вещь.
Баян купили, когда ему было семь, за триста восемьдесят рублей, две материнские зарплаты. Везли его из областного центра на автобусе, на коленях, и мать всю дорогу держала руку на футляре. Пять лет Андрей ходил в музыкалку с этим футляром, который бил его по ногам, пять лет сидел по вечерам на табуретке у окна, глядя на котельную, пока мать на кухне мыла посуду и, не заходя в комнату, кричала: «Кисть! Кисть свободнее!»
В мае девяносто третьего на переводном экзамене он сбился на третьей вариации «Светит месяц». Там, где пальцы правой руки бегут вверх и сразу вниз. Сбился, начал заново, опять сбился и замолчал. Сидел на сцене перед комиссией, в которой сидела и его мать, и молчал. Потом встал, поставил баян на стул и ушёл.
Дома он сказал, что больше не пойдёт. Что ненавидит баян, музыкалку и «Светит месяц». Кричал, кажется. Двенадцать лет.
Мать ничего не ответила. Закрыла футляр на обе защёлки и убрала его на антресоль в прихожей. И больше ни разу, ни в тот год, ни через двадцать лет, не заговорила с ним про музыку. Как отрезала. Андрей потом выучился на инженера, женился, вырастил дочь, а внутри так и осталось: мать не простила. Сорок лет учила чужих детей, а собственного сына не смогла.
Он поднялся на пятый. Дверь Тамары Ильиничны была закрыта, но глазок в ней потемнел.
Андрей достал свой ключ, который тридцать лет носил на связке и почти не пользовался, и открыл.
В прихожей стояли материнские тапки, на крючке висела её осенняя куртка, а на полу, аккуратно, носами к стене, стояли чужие кеды сорок второго размера. Антресоль над вешалкой была открыта. Пустая.
Баян играл. Андрей прошёл по коридору, не разуваясь, и остановился в дверях своей бывшей комнаты.
На его старой табуретке, у того же окна, спиной к котельной, сидел мальчишка. Длинный, худой, коленки выше сиденья. Свитер на локтях заштопан, аккуратно, серой ниткой по синему. На шее шнурок, на шнурке ключ. Баян лежал у него на левом бедре, как положено, мех ходил ровно. Мальчишка шёл по третьей вариации, по той самой лестнице вверх и вниз, и на середине споткнулся. Ровно там, где споткнулся Андрей.
Мальчишка поморщился, вернулся на такт назад и прошёл это место медленно, по одной ноте. Потом ещё раз. Потом поднял глаза и увидел в дверях взрослого мужчину в куртке и ботинках.
Мех сошёлся с тихим выдохом.
— Ты кто такой? — спросил Андрей.
Голос получился хриплый, чужой. Мальчишка не вскочил. Он осторожно снял баян с колена, поставил на пол, у ножки табуретки, и только потом встал. Ростом он был почти с Андрея.
— Егор, — ответил он. — Шмелёв. А вы Андрей Николаевич.
Андрей растерялся на секунду: откуда?
— Фотография у Веры Павловны на холодильнике, — объяснил мальчишка. — Вы там с удочкой. И она говорила, что вы по четвергам никогда не приезжаете.
— А ты, значит, приезжаешь, — сказал Андрей. — Со своим ключом.
— Я тут работаю, — ответил Егор.
Сказал он это спокойно и даже с некоторой гордостью, как говорят взрослые мужики про завод.
— Работаешь, — повторил Андрей.
— Ну да. По субботам воду ношу с родника, два баллона по пять литров, Вера Павловна водопроводную не пьёт. Сумки с рынка. Мусор выношу, вот по вторникам и четвергам тоже, когда ухожу. Лампочку в туалете менял, кран на кухне подтянул. У неё колени, ей по лестнице тяжело. А она меня за это учит. И разрешает тут заниматься, пока её нет. У нас в общаге нельзя, стенки тонкие, соседи стучат, и мамке после ночной спать надо.
Чёрные пакеты, завязанные. Андрей вдруг почувствовал, как у него загорелись уши, совсем как в двенадцать лет.
— Колени, значит, — сказал он.
— Колени, — серьёзно подтвердил Егор. — Она на каждом этаже стоит, отдыхает. Я ей говорю: давайте я вам тележку из гаража у Витьки возьму, а она не хочет.
Андрей вспомнил овраг в Сосновом логе, по которому мать поднималась, хватаясь за корни, быстрее его самого, и ничего не сказал. Сел на край своей старой кровати, застеленной тем же клетчатым пледом.
— Давно ты тут… работаешь?
— С июня. — Егор сел обратно на табуретку, но баян брать не стал. — Меня мамка весной в музыкалку повела, на прослушивание. Там надо было хлопать за учительницей, петь, ноты угадывать. Я всё угадал. Вера Павловна в комиссии сидела, сказала, что такого слуха лет десять не видела. А потом мамке в канцелярии сказали, сколько стоит. Две шестьсот в месяц. И инструмент свой нужен, домой, заниматься. Самый дешёвый баян, с рук, тридцать пять тысяч. У нас трое, я старший, мне тринадцать. Мамка документы забрала.
Он говорил ровно, без жалобы. Как про погоду.
— А через неделю Вера Павловна к нам в общагу пришла. Сама. Мамке говорит: Наталья, мне помощник нужен, пятый этаж, колени, а платить деньгами нечем, пенсия. Могу уроками. Мамка сначала упёрлась, она у меня такая. Подачек, говорит, не возьмём. А Вера Павловна ей: какие подачки, я вас работать зову. Ну мамка и согласилась. Работа же.
Андрей смотрел на баян у ножки табуретки. Меха были целые, ремни новые, кожаные, не те, что он помнил. Кто-то поменял.
— А ты на нём играешь, — сказал он. Не спросил, а сказал.
— Вера Павловна сказала, что он всё равно на антресолях без дела лежит, — ответил Егор и в первый раз за весь разговор замялся. — Что хозяин его не любил. Это ведь ваш?
— Мой.
Егор посмотрел на него внимательно, как смотрят на человека, про которого много слышали.
— Она говорит, на третьей вариации тут все спотыкаются, — сказал он. — И вы спотыкались. Прямо на том же месте.
Андрей не нашёлся, что ответить.
В двадцать минут седьмого на лестнице послышались шаги. Андрей узнал их так же, как узнал голос баяна: быстрые, лёгкие, через ступеньку. Мать поднималась на пятый этаж без единой остановки, и пакет с продуктами у неё в руке шуршал в такт. На площадке шаги стихли. Звякнули ключи. Дверь открылась.
Вера Павловна увидела в прихожей мужские ботинки, потом Андрея в дверях комнаты. Лицо у неё сначала стало испуганным, потом виноватым, потом строгим, и всё это за одну секунду.
— Вера Павловна, давайте сумку, — сказал Егор и метнулся в прихожую.
И тут Андрей увидел, как мать меняется. Плечи у неё опустились, левая рука легла на поясницу, правая нога вдруг перестала сгибаться.
— Ох, Егорушка, спасибо, — сказала она слабым голосом. — Колено сегодня прямо разнылось. К дождю, наверное.
Андрей смотрел на неё и не верил глазам. Сорок лет эта женщина выходила на сцену каждого отчётного концерта. Играла она, выходит, до сих пор хорошо.
Егор отнёс пакет на кухню, вернулся, аккуратно уложил баян в футляр, защёлкнул обе защёлки и поставил футляр в угол, под окно. Потом взял у двери чёрный мусорный пакет, завязанный узлом.
— До субботы, Вера Павловна, — сказал он. — До свидания, Андрей Николаевич.
Дверь закрылась. На лестнице затопали кеды сорок второго размера, вниз, через ступеньку.
Мать выпрямилась, сняла руку с поясницы и пошла на кухню ставить чайник. Нормальным шагом.
— Колени, мама? — спросил Андрей ей в спину.
Вера Павловна налила воду из пятилитрового баллона, поставила чайник на плиту и только потом обернулась. Она смеялась. Беззвучно, как девчонка, которую поймали на подсказке.
— А что мне было, Андрюша, правду ему сказать? — ответила она. — Ты Наталью не знаешь. Она на хлебозаводе ночами упаковщицей, трое детей, муж давно сгинул. Я ей «бесплатно» скажу, она меня с лестницы спустит. А Егор вдвое гордее матери. Ему пятнадцать рублей дашь, он их на подоконнике оставит и уйдёт. Вот я и придумала колени.
— И мой баян, — сказал Андрей.
Мать села напротив. Смеяться она перестала.
— И твой баян, — согласилась она. — Тридцать три года лежал. Ты его ненавидел.
— Я не баян ненавидел, мам.
Чайник начал шуметь. Вера Павловна смотрела на клеёнку, на которой за столько лет вытерлись до белого синие цветочки, и водила по ним пальцем.
— Я знаю, — сказала она. — Я это поняла в тот же день, когда ты со сцены ушёл. Это я его хотела, а не ты. Я в детстве на гармошке у деда в деревне училась, по слуху, мне даже думать про баян было нельзя, дорого. Вот я тебе его и купила. За себя. И пять лет над тобой стояла: кисть, кисть. А ты у окна сидел и на котельную смотрел.
— Почему ты мне тогда не сказала?
— А что говорить? Двенадцать лет, стыд, комиссия. Думала: начну говорить, ты решишь, что я опять про баян. Убрала его, чтоб на глаза тебе не попадался. А потом привыкла молчать. Тебе двадцать, тебе тридцать, всё не к месту.
Андрей молчал. Столько лет он возил на себе это «мать не простила», а мать, оказывается, всё это время не могла простить себя.
— И не думай, что это я Егору одолжение делаю, — добавила Вера Павловна, вставая за чашками. — У меня полставки и трое учеников, двоих мамы водят для галочки. Ты звонишь по воскресеньям на семь минут. А теперь у меня есть вторник, четверг и суббота. Кто кому помогает, это ещё вопрос.
Андрей остался до субботы. Позвонил на работу, взял ещё день за свой счёт.
В субботу, в восемь утра, мать открыла дверь, чтобы взять газету из ящика, и сняла с дверной ручки бумажный пакет. В пакете лежала буханка бородинского, ещё тёплая, пахнущая кориандром.
— Опять Тамара, — сказала она. — Каждую субботу вешает, с июля. Я ей спасибо, а она отпирается. Скромница.
Андрей вспомнил глазок, потемневший в четверг, и подумал, что скромницей Тамару Ильиничну не назвал бы никто.
В десять пришёл Егор. На родник ходили втроём, за два квартала, к бетонному жёлобу на краю оврага. Егор нёс два пустых пятилитровых баллона, а обратно два полных, по одному в каждой руке. Мать шла рядом налегке и через каждые сто метров останавливалась «перевести дух». Андрей попробовал забрать у Егора хотя бы один баллон, но поймал материнский взгляд и опустил руки.
На лестнице было ещё хуже. Мать отдыхала на каждой площадке, держась за перила, а Егор ждал её, поставив баллоны на ступеньку, и не торопил. На четвёртом этаже он сказал:
— Вера Павловна, давайте я вас под руку.
— Спасибо, Егорушка, сама дойду, — ответила мать страдальческим голосом, и Андрей отвернулся к окну, чтобы не рассмеяться.
Потом был урок. Андрей сидел на кухне с чаем и слушал через стенку. Гаммы, этюд, потом «Светит месяц». Третья вариация. Сбой.
— Кисть! — донеслось из комнаты. — Кисть свободнее!
Андрей вздрогнул, как в двенадцать лет. Поставил чашку, встал и зашёл в комнату.
— Можно? — спросил он.
Мать подняла на него глаза, удивлённая. Егор держал руку на клавиатуре.
— Ты на пальцы смотришь, — сказал Андрей мальчишке. — Я тоже смотрел. А на экзамене поднял голову и увидел комиссию. Все смотрят, у всех лица. И всё, пальцы встали. Не смотри на руки. Смотри в окно, на трубу котельной. Руки сами знают.
Егор посмотрел в окно на кирпичную трубу, на которую Андрей смотрел пять лет, и сыграл третью вариацию с начала. Не чисто, с одним смазанным местом, но без остановки.
Мать ничего не сказала. Только долго смотрела на сына.
В начале двенадцатого в дверь позвонили. На пороге стояла невысокая женщина лет тридцати пяти, в рабочей куртке, с усталым лицом человека, который после ночной смены так и не лёг. Глаза у Егора были её, серые, с прищуром.
— Наталья, — коротко представилась она Андрею и прошла на кухню, так и не сняв куртку. Из комнаты доносилась третья вариация, снова и снова. — Мне Тамара Ильинична у магазина сказала, что сын Веры Павловны приехал разбираться. Если есть претензии, говорите мне. Егор у вас ничего не взял.
— Никаких претензий, — сказал Андрей и почувствовал, что опять краснеет. — Честное слово. Я просто… перепугался.
Вера Павловна уже поднималась из-за стола, привычно заводя руку за поясницу. Наталья посмотрела на неё и тихо сказала:
— Вера Павловна, не надо. Сядьте. Я про колени знаю.
Мать села.
— В июле, — продолжала Наталья, — вы с рынка два арбуза несли в сетке. По Советской, в горку. Я за вами шла с автобуса и догнать не могла. Я ж не дура, Вера Павловна.
— И молчала? — спросила мать.
— И молчала. — Наталья пожала плечами. — Егору так легче. Он думает, что сам зарабатывает. Всю зиму у меня просил денег на кеды, а теперь не просит, ходит как мужик. Пусть думает. — Она помолчала и добавила, глядя в сторону: — А хлеб по субботам — это я. Со смены беру, нам по одной буханке дают. Чтоб совсем уж задаром не выходило.
Вера Павловна посмотрела на бумажный пакет с бородинским на подоконнике. Потом на Андрея. Потом закрыла лицо руками и засмеялась, и смеялась так долго, что Наталья тоже не выдержала.
Андрей сидел между ними и думал, что две взрослые женщины с июля разыгрывают друг перед другом спектакль ради одного мальчишки, и обе были уверены, что обманывают. А мальчишка в соседней комнате в пятидесятый раз гонял третью вариацию, глядя на трубу котельной.
Про конкурс рассказала мать. Двадцать третьего ноября в областном центре проходил открытый конкурс юных исполнителей на народных инструментах, куда брали и тех, кто учится частным образом, по заявке педагога. Заявку Вера Павловна уже отправила. Ехать собирались автобусом в пять сорок, с пересадкой, четыре часа.
— Я вас отвезу, — сказал Андрей. — И ночевать у нас будете, места хватит. А баян я на следующей неделе заберу, у нас в городе есть мастер. Пусть «ля» наконец починит.
Наталья открыла было рот.
— Это мой баян, — опередил её Андрей. — Имею право.
Двадцать третьего ноября в зале колледжа культуры сидели Вера Павловна в тёмно-синем концертном платье, которое не надевала два года, Андрей с женой и дочерью и Наталья. Наталья приехала первым автобусом прямо со смены и сидела в последнем ряду, с пакетом бородинского на коленях.
Егор вышел в белой рубашке с чужого плеча, которая была ему велика в вороте. Сел, поставил баян на левое бедро, поднял голову. Андрей видел, как мальчишка ищет глазами точку над головами комиссии. В зале колледжа никакой котельной не было, но под потолком тянулась труба вентиляции, и Егор уставился на неё.
Третью вариацию он прошёл чисто. «Ля» больше не дребезжало.
Диплом третьей степени в возрастной группе двенадцать–четырнадцать лет вручал седой профессор из консерватории. Спросил в микрофон, кто педагог. Егор ответил: «Вера Павловна Кузнецова. Я у неё работаю». Зал засмеялся, Вера Павловна покраснела, а Наталья в последнем ряду не засмеялась. Она сидела очень прямо.
С тех пор Андрей приезжает к матери не раз в месяц по воскресеньям, а через четверг. Отпрашивается с обеда. Егор занимается в комнате, мать и сын пьют чай на кухне и слушают через стенку.
Однажды в декабре Егор задержался в школе. Андрей зашёл в комнату, сел на табуретку у окна, достал баян из футляра и поставил на левое бедро. Пальцы вспомнили быстрее, чем голова. Первая вариация, вторая. На третьей он, конечно, сбился.
— Кисть! — крикнула мать из кухни, не заходя. — Кисть свободнее!
Андрей засмеялся и начал сначала.
А колени у Веры Павловны болят до сих пор. По субботам, с десяти до двенадцати. Об этом знает весь подъезд, а ещё Наталья, Тамара Ильинична и сын. Не знает только Егор.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
