Сообщение из банка пришло, когда Николай стоял на конечной у депо и доедал пирожок с капустой из ларька.
«Покупка 3 400 р. ВСЁ ДЛЯ МОТО. Карта *4471». Звёздочки и цифры он знал наизусть: детская карта, привязанная к его счёту. Дашина.
Николай перечитал сообщение два раза, потом вытер пальцы о салфетку и перечитал в третий. До отправления оставалось шесть минут. Двенадцатый маршрут, от депо до вокзала и обратно, он возил девятый год и мог бы проехать его с закрытыми глазами. Сейчас он не был уверен, что проедет с открытыми.
Он полистал сообщения выше. Раньше он их не открывал, смахивал не глядя: ну купила ребёнок булку в школьном буфете, ну тетрадку. Теперь посмотрел внимательно.
«Автомир», 1 870 рублей. Две недели назад, в субботу.
«Лакокраска на Садовой», 960 рублей. Суббота.
«Хозтовары», 290 рублей. Суббота.
И ещё одно, от середины августа, которое он тогда тоже не заметил: снятие наличных, двенадцать тысяч. С её накопительного, куда бабушка из Кургана три года клала деньги на дни рождения. Даша копила на телефон. Говорила, что к Новому году купит сама, без него.
Водитель со второго маршрута, Гриша, постучал ему в стекло кабины.
— Коль, ты чего белый такой? — спросил Гриша. — Давление?
— Нормально, — ответил Николай. — Поехали.
Всю дорогу до вокзала он смотрел на дорогу и думал о субботах.
Даше было пятнадцать. Девятый класс, длинная чёлка, которую она сдувала со лба, и привычка говорить «пап, ну ты как скажешь» таким тоном, будто ей сорок, а ему двенадцать. Жили они вдвоём шестой год. Мать, Лена, уехала в Тюмень, когда Даше было девять, вышла там замуж, родила мальчика. Звонила по праздникам, летом брала дочь на две недели. Даша ездила, возвращалась молчаливая и через три дня снова становилась собой. Николай не спрашивал. Считал, что если захочет, расскажет сама.
С середины августа Даша по субботам уходила из дома в половине десятого и возвращалась к шести. Курсы по химии при медколледже, объяснила она. Бесплатные, для будущих девятиклассников, которые хотят поступать на фельдшера, с лета до самого экзамена. С десяти до четырёх, с перерывом.
Николай тогда даже обрадовался. Про фельдшера он слышал впервые, но звучало хорошо, надёжно. Сам он после армии пошёл на курсы водителей и никуда больше не пошёл, а тут дочь сама, без пинков, на химию. В субботу.
Он вспоминал теперь, в чём она уходила. Старые джинсы, которые жалко было выбросить, но носить уже стыдно. Серая толстовка с растянутыми рукавами. Кроссовки, которые она в июне обещала отдать соседской девочке.
— Даш, ты чего как на картошку? — спросил он в первую субботу.
— Пап, там лаборатория, — ответила Даша. — Реактивы. Всё прожигается, халаты у них драные.
Он кивнул. Логично.
Вечером она приходила усталая, сразу в душ, и в ванной потом долго пахло чем-то резким. Николай думал: ну реактивы. Растворитель какой-нибудь, кислота. Под ногтями у неё было черно, и она прятала руки под стол, а однажды пришла с пластырем на большом пальце.
— Обожглась? — спросил Николай.
— Пробирка лопнула, — ответила Даша. — Ерунда.
Он и тут кивнул. Он вообще много кивал этим летом и осенью. Работал в две смены, брал выходные за Гришу, потому что Гриша копил на свадьбу дочери, а деньги лишними не бывают. Приходил домой к десяти вечера, ел что было, смотрел на дочь десять минут и засыпал. В субботы, когда у Даши была химия, он чаще всего тоже был на линии.
Автозапчасти. Лакокраска. «Всё для мото».
Никакой химии в этих словах не было.
На конечной у вокзала он набрал справочную медколледжа. Трубку взяла женщина с усталым голосом, как у всех, кто сидит на телефоне в приёмной.
— Курсы для школьников? — переспросила она. — Есть подготовительные, платные, по вторникам и четвергам вечером. По субботам у нас никого нет, мужчина. У нас по субботам здание закрыто.
— А бесплатные? — спросил Николай. — Для девятых классов? По химии?
— Бесплатных у нас ничего нет, — ответила женщина, и в голосе у неё впервые мелькнуло что-то человеческое, почти сочувствие. — Это вам кто сказал?
Николай сказал «спасибо» и нажал отбой.
Был ещё мотоцикл. Про него Николай старался не думать весь день, а теперь думал только про него.
Две недели назад, в субботу, он вернулся с линии раньше обычного и стоял на балконе своего седьмого этажа, курил последнюю сигарету из пачки, которую обещал себе не покупать. Внизу, у подъезда, затормозил мотоцикл. Старый, тёмный, тяжёлый, звук у него был такой, что во дворе у кого-то сработала сигнализация. Водитель в чёрной кожаной куртке и в шлеме. Сзади сидел кто-то маленький, тоже в шлеме, обхватив его за пояс. Маленький слез, снял шлем, отдал его водителю, махнул рукой. Мотоцикл развернулся и ушёл за гаражи.
По чёлке Николай узнал дочь раньше, чем по куртке.
Когда Даша вошла, он уже стоял в прихожей.
— Кто это был? — спросил Николай.
— Где? — Даша стянула кроссовки, не развязывая. — А. Это из колледжа, преподаватель. Подвёз, дождь же собирался.
— Преподаватель химии, — повторил Николай. — На мотоцикле.
— Пап, ну ты как скажешь, — сказала Даша. — Люди на разном ездят.
И ушла в душ.
Он тогда поверил и в это. Сейчас, на конечной у вокзала, с телефоном в руке, он понимал, что поверил потому, что очень хотел.
В голове складывалось само, и складывалось плохо. Взрослый мужик на мотоцикле. Не мальчишка из класса, у мальчишек из класса нет мотоциклов. Кто-то, кто покупает ей шлем. Или она ему покупает. Три четыреста в «Всё для мото». Двенадцать тысяч бабушкиных денег, снятых наличными. Черные ногти, запах бензина, враньё про лабораторию, которое она сочинила так гладко, что он даже не споткнулся.
Николай был не дурак и не слепой. Он сам в двадцать лет гонял на мотоцикле, на красной «Яве», и хорошо помнил, как пятнадцатилетние девчонки из их двора смотрели на парней с мотоциклами. Он помнил, чем это иногда кончалось.
Вечером он ждал её на кухне. Приготовил макароны по-флотски, её любимые, и сам не понял зачем. Может, чтобы разговор начался с чего-то нормального.
Не начался.
Даша пришла в седьмом часу, вымыла руки с таким старанием, будто готовилась к операции, села за стол. Николай положил перед ней телефон с открытыми сообщениями.
— Объясни, — сказал он.
Даша посмотрела на экран. Долго. Потом подняла глаза, и Николай увидел, что она испугалась. Не так, как пугаются пойманные на вранье. По-другому, будто у неё отбирают что-то.
— Это для курсов, — сказала она тихо. — Там надо…
— Я звонил в колледж, — перебил Николай. — По субботам там закрыто. Бесплатных курсов нет. Никакой химии нет. Где ты была, Дарья?
Даша молчала. Макароны остывали.
— Кто этот мужик на мотоцикле? — спросил Николай. — Сколько ему лет?
— Пап, это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю? — Он сам услышал, что голос сорвался вверх. — Ну скажи, что я думаю! Моя дочь второй месяц врёт мне в глаза, снимает бабушкины деньги, катается с каким-то взрослым хмырём и приходит с черными руками. Что я должен думать?
— Он не хмырь! — крикнула Даша.
Это было хуже всего. Она его защищала.
— Если я узнаю, — сказал Николай и сам не узнал своего голоса, — если я только узнаю, что он к тебе хоть пальцем… Я его найду. Слышишь? И тебя из дома по субботам больше не выпущу, хоть ты тут всё разнеси.
Даша встала. Стул проскрежетал по полу.
— Ты ничего не понимаешь, — сказала она, и губы у неё задрожали. — Ты вообще ничего никогда не понимаешь. Подожди до середины октября. Просто подожди, пап. Пожалуйста.
— Что будет в середине октября?
Но она уже хлопнула дверью своей комнаты, и через стенку он услышал, как она плачет. Не громко, в подушку, как плакала в девять лет, когда мать уехала.
Николай сидел на кухне до часу ночи. Макароны он потом выбросил в ведро, обе тарелки.
Середина октября. Что такое должно случиться в середине октября? Он перебрал всё. Шестнадцать ей будет только в марте. Каникулы в конце октября. Может, она собралась уехать? С этим, на мотоцикле? Куда уезжают в пятнадцать лет? Про свой собственный день рождения, десятого, он даже не вспомнил. Он его лет десять как не праздновал.
Утром Даша вышла к завтраку с опухшими глазами и сказала, не глядя на него:
— Прости, что наврала про колледж. Больше не буду врать. Но и говорить пока не буду.
— Даша…
— Я не делаю ничего плохого, пап. Честное слово. Ничего.
И ушла в школу.
В среду Николай подошёл к Грише в курилке у депо.
— Гриш, выручай, — сказал он. — Возьми мою субботу. Я тебе потом две отдам.
Гриша посмотрел на него внимательно, покрутил в пальцах зажигалку.
— С Дашкой что? — спросил он.
— Не знаю, — ответил Николай. — В субботу узнаю.
В субботу он встал в семь, хотя можно было спать. Побрился. Надел старую куртку и кепку, которую не носил года три, и почувствовал себя персонажем из дурацкого сериала, который по вечерам смотрела соседка.
Даша вышла из комнаты в девять двадцать. Те же джинсы, та же серая толстовка, рюкзак.
— Ты не на работе? — спросила она.
— Гриша попросил поменяться, — ответил Николай. — Отосплюсь.
Даша посмотрела на него секунду дольше, чем надо. Потом сказала «ага» и ушла. Про колледж в этот раз она не сказала ни слова. Он это отметил.
Николай выждал минуту и спустился к машине. Старенькая серая «Нива» стояла у третьего подъезда. Даша шла к остановке через двор, не оборачиваясь.
Она села на седьмой автобус. Не на тот, что шёл к колледжу, а на тот, что шёл через переезд, в сторону старой промзоны. Николай пристроился за автобусом через две машины и полчаса ехал так медленно, что ему сигналили. Сам водитель, он знал этот седьмой маршрут наизусть, знал, где у него светофоры и где яма у хлебозавода. На каждой остановке смотрел, кто выходит.
Даша вышла сразу за железнодорожным переездом, у бетонного забора с облезлой надписью «ГСК „Мотор“».
Гаражный кооператив. Николай знал его, как знал весь город: лет тридцать назад тут ставили машины работники вагонного депо, потом депо закрылось, а гаражи остались. Длинные кирпичные ряды, крыши из рубероида, лужи в колее, в которых всегда плавали радужные пятна. По субботам здесь пахло бензином, жареным салом и мокрой собакой.
Он поставил «Ниву» у забора и пошёл пешком, держась подальше.
Даша шла по третьему ряду уверенно, как ходят по дороге, которую знают. Кивнула мужику, который копался под капотом старой «Волги». Мужик кивнул в ответ и что-то ей крикнул, она засмеялась. Николай стоял за углом и слушал, как у него стучит сердце.
Здесь её знали. Здесь с ней здоровались. Сколько раз она сюда приходила, пока он возил пассажиров от депо до вокзала?
В самом конце ряда, у предпоследних ворот, выкрашенных когда-то в зелёный, она остановилась и постучала кулаком в железо. Три раза, с паузой. Условный стук.
Ворота поползли вверх.
Из гаража вышел мужчина в чёрной кожаной куртке. Широкий в плечах, в тёмной вязаной шапке, спиной к Николаю. В одной руке он держал шлем, тот самый, который Николай видел с балкона. Он что-то сказал Даше, потом положил ей руку на плечо и повёл внутрь.
Ворота опустились с лязгом.
Николай стоял за углом соседнего гаража. Ноги не шли.
А потом из-за зелёных ворот, изнутри, взревел мотор.
Звук Николай узнал раньше, чем успел подумать. Двухтактный, с хрипотцой, с характерным треском на перегазовке, который не спутаешь ни с чем. Он слышал этот звук каждый день с двадцати до тридцати лет.
Мотор чихнул, поперхнулся и заглох.
— Подсос прикрой, торопыга! — донёсся из-за ворот мужской голос, хриплый, недовольный и очень немолодой. — Сколько раз тебе говорить? Захлебнула опять. Теперь свечу выкручивать.
— Ой, — сказала Даша. — Степан Ильич, я сама выкручу.
— Сама, сама. Ключ на двадцать один возьми. Не этот, баранка ты, вон тот, с синей ручкой.
Николай подошёл к воротам. Между створкой и стеной была щель в палец, и он приложился к ней глазом, как мальчишка.
Внутри горела лампа под жестяным абажуром. Верстак, тиски, стена в инструментах, развешанных по гвоздикам. Банки с краской на полке. Газеты на полу, в масляных пятнах. Даша сидела на корточках спиной к нему, в огромных рабочих перчатках, и что-то откручивала. Над ней стоял старик. Теперь Николай видел его лицо: седая щетина, мохнатые брови, нос картошкой. Лет семьдесят, не меньше.
А между ними, на самодельной подставке из двух чурбаков, стоял мотоцикл.
Красный.
Николай отлип от щели, постоял, потом снова приложился. Бак был свежевыкрашенный, блестел под лампой, будто мокрый. Хромированные крылья, новые, ещё в защитной плёнке, выпуклые круглые фары. И на левом боку бака, чуть ниже крышки, небольшая вмятина, похожая на отпечаток большого пальца.
Эту вмятину он сделал сам. В феврале две тысячи девятого, на гололёде у рынка, когда уронил мотоцикл на бордюр и полдня потом не мог поднять его в одиночку. Лена тогда сказала: «Или я, или эта железка». Он выбрал Лену, но «Яву» не продал. Продал он её потом, в две тысячи одиннадцатом, когда родилась Даша и надо было купить коляску, кроватку и стиральную машину, потому что старая сгорела. Продал за двенадцать тысяч мужику из гаражей за переездом. Мужика звали Степан. Отчества Николай тогда не спросил.
Двенадцать тысяч.
Даша сняла с накопительного двенадцать тысяч в середине августа.
Николай отошёл от ворот и сел на перевёрнутый ящик у соседнего гаража, потому что стоять стало трудно.
Боковая калитка в зелёных воротах лязгнула. Старик вышел с пустой канистрой в руке и сразу увидел его. Остановился. Прищурился.
— Так, — сказал старик негромко. — А я думаю, чья это «Нива» за нами от переезда плелась. Сомов? Колька?
— Николай, — ответил Николай. — Здравствуйте.
— Здорово. — Старик плотно прикрыл калитку за собой и оглянулся на неё. — Узнал, значит, свою красавицу.
— Узнал.
— По вмятине?
— По вмятине.
Степан Ильич хмыкнул, поставил канистру на землю и кивнул в сторону, за угол, подальше от ворот.
— Пойдём-ка, отойдём. Там уши такие, что через кирпич слышат.
За углом, у кучи старых покрышек, старик закурил и долго молчал. Николай ждал.
— Пришла она ко мне в середине августа, — сказал наконец Степан Ильич. — Весь кооператив обошла, у каждого спрашивала: кто в одиннадцатом году купил у Сомова красную «Яву». Ей мужики на меня и показали. Я сперва думал, шутит кто. Стоит пигалица, чёлка на глазах, и говорит: «Продайте мне папин мотоцикл. У него десятого октября сорок пять, а он про неё до сих пор рассказывает».
— Я рассказываю? — удивился Николай.
— Выходит, рассказываешь. Говорит, каждый раз, как по телевизору мотоцикл покажут, ты начинаешь: «А вот у меня была…» И про коляску, на которую «Яву» сменял. И про вмятину. Она про вмятину знала раньше, чем я ей бак показал.
Николай смотрел на покрышки. Он и правда рассказывал. Он не замечал, что рассказывает.
— Она у меня пятнадцать лет стояла, — продолжал старик. — Я на ней года три поездил, потом дочь внуков привезла, стало не до того. Накрыл брезентом и забыл. Мыши в седле гнездо свили. Я ей так и сказал: продать не продам, это металлолом, а не мотоцикл. А она: «Тогда научите меня её починить». Ну, думаю, придёт раз, руки ободрёт и сбежит.
— Не сбежала, — сказал Николай.
— Не сбежала. — Старик выпустил дым. — Шестую субботу ходит. Я-то по будням тоже ковыряюсь, но основное она. Бак сама от ржавчины чистила, три дня. Крылья мы с ней на разборке нашли, хром сама полировала. Карбюратор перебрали, она теперь его лучше меня знает. Деньги мне в первый же день принесла, двенадцать тысяч в конверте. Я не хотел брать. Она сказала: «Так честно. Папа за столько продал, я за столько выкупаю». Я взял. Лежат у меня, целые.
— А на мотоцикле вы её возили?
— Возил. — Степан Ильич посмотрел на него прямо. — В шлеме, в перчатках, тридцать километров в час, до подъезда и обратно. Темнеет рано, а автобус седьмой, сам знаешь, как ходит. Ты уж извини, спрашивать тебя я не мог. Она сказала, если ты узнаешь, всё пропало.
Николай хотел что-то сказать и не смог. Горло сжалось, как в детстве.
— Я ей на прошлой неделе накричал, — сказал он наконец. — Сказал, что она с каким-то хмырём связалась.
Старик неожиданно засмеялся, сипло, в кулак.
— Хмырь, — повторил он. — Семьдесят три года хмырю. Ну, спасибо. — Он докурил, раздавил окурок каблуком. — Вот что, Николай. Иди-ка ты домой. Не лезь. Ей две субботы осталось: зажигание выставить да обкатать. Она этого ждёт, как я в её годы Нового года не ждал. Не отбирай у неё.
— Не отберу, — ответил Николай.
— И «Ниву» свою в следующий раз ставь за хлебозаводом, — добавил Степан Ильич. — Её тут все знают. Сам удивляюсь, как Дашка не заметила.
Домой Николай ехал медленно, хотя сзади никто не сигналил.
Вечером он опять сделал макароны по-флотски. Даша пришла в седьмом часу, с черными ногтями, пахнущая бензином, и остановилась на пороге кухни, глядя на сковородку.
— Даш, — сказал Николай. — Ты меня прости за тот вечер. Я глупость сказал. Много глупостей. Ходи куда ходишь. Я подожду до середины октября.
Даша смотрела на него долго и подозрительно, как смотрят на собаку, которая вдруг перестала лаять.
— Ты чего? — спросила она.
— Ничего, — ответил Николай. — Ешь, остынет.
Две следующие субботы он работал, сам попросился. Боялся, что не выдержит и поедет за переезд. По вечерам видел то, чего раньше не видел: как она греет над плитой замёрзшие руки, как засыпает над учебником по химии прямо в кресле, как однажды машинально, за ужином, пальцем выводит на клеёнке какую-то схему, кружочки со стрелками. Он смотрел на эту схему и узнавал в ней зажигание.
В субботу, десятого октября, Даша разбудила его в семь.
— Вставай, — сказала она. — Одевайся. Куртку кожаную возьми, которая на антресолях.
— Какую куртку? — Николай сел в кровати. — Даш, там моль всё съела давно.
— Не съела. Я проверяла. Давай, пап, автобус в семь сорок.
Они ехали на седьмом автобусе через переезд, и Даша всю дорогу грызла ногти и смотрела в окно. У бетонного забора кооператива она взяла отца за руку, как в детстве, когда переходили дорогу, и повела по третьему ряду.
Зелёные ворота были открыты. Степан Ильич стоял рядом в своей кожаной куртке и в новой вязаной шапке, торжественный, как на параде.
На асфальте перед гаражом стояла «Ява». Красная, как в две тысячи первом году, когда Николай пригнал её из соседней области на последние деньги. Хром горел на солнце. Руль был обмотан синей изолентой, точно так же, как обматывал он сам.
Николай подошёл. Провёл ладонью по баку. Вмятина была на месте.
— Вмятину мы не стали выправлять, — сказала Даша. Голос у неё срывался. — Степан Ильич хотел, а я сказала: нельзя, это папина.
Николай отвернулся к гаражам, потому что взрослому мужику плакать при дочери вроде бы не положено. Постоял так. Потом повернулся обратно.
— С днём рождения, пап, — сказала Даша. — Сорок пять.
— Заводи, именинник, — сказал Степан Ильич. — Она у нас с полпинка.
Мотор взревел со второго раза. Двухтактный, с хрипотцой, с треском на перегазовке. Где-то в соседнем ряду залаяла собака. Мужик у старой «Волги» вылез из-под капота и поднял вверх большой палец.
Николай сделал круг по третьему ряду один. Потом остановился у ворот и молча протянул дочери второй шлем. Даша села сзади и обхватила его за пояс, и они поехали по кооперативу, мимо рубероидных крыш и луж с радужными пятнами, сорок километров в час, не больше. Николай чувствовал спиной, как она смеётся.
Когда они вернулись, Степан Ильич отвёл Дашу в сторону и сунул ей в руки конверт.
— Двенадцать тысяч, — сказал он. — Держи. На телефон свой.
— Степан Ильич, мы же договорились!
— Договорились, что ты её выкупаешь, — ответил старик. — А ты её не выкупила. Ты её заработала. Разница есть.
Даша посмотрела на отца. Николай кивнул.
Уже вечером, дома, когда Даша мыла тарелки, она вдруг спросила, не оборачиваясь:
— Пап. А ты почему не удивился? Ну, как следует. Я думала, ты заорёшь.
Николай вспомнил щель в палец между воротами и стеной, перевёрнутый ящик у соседнего гаража.
— Удивился, — ответил он. — Я просто тихо удивляюсь. Возрастное.
Даша фыркнула в раковину.
«Ява» стоит теперь у Степана Ильича, в гараже за зелёными воротами, потому что у Николая своего гаража нет. По субботам Николай ездит туда на седьмом автобусе, и Даша ездит с ним. Химию она в конце концов тоже подтянула, к весне у неё четвёрка. А в медколледж поступать передумала.
Говорит, пойдёт в автомеханический.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
