В четырёхместной палате хирургии Ирина Анатольевна пролежала одиннадцать дней.
Соседом справа был мужчина лет шестидесяти пяти, которого все звали Егорыч. Он лежал с ногой на вытяжке после аварии и разговаривал мало.
Первые два дня Ирина Анатольевна вообще ни с кем не разговаривала. Ей было сорок девять, месяц назад она похоронила мужа, а операция была плановая, из тех, что откладывают годами и в итоге делают между двумя бедами.
Плакала она ночью, тихо, в подушку.
На третью ночь Егорыч, не поворачивая головы, сказал в потолок:
— Вы не сдерживайтесь. От этого потом только хуже.
И всё. Больше ни слова, ни утешений, ни вопросов.
Дальше они разговорились.
Не о личном — о ерунде. О том, что каша по вторникам съедобнее, чем по четвергам. О сериале, который шёл в холле по вечерам. Об управляющей компании, которая у обоих оказалась одинаково бестолковой.
Егорыч рассказал, что живёт один, что жена умерла шесть лет назад, что дочь в Новосибирске и звонит по воскресеньям.
Ирина Анатольевна рассказала про мужа. Первый раз рассказала вслух — не как отчёт для коллег, а по-настоящему: как он всё чинил в доме, как ругался на её кошку и как эта кошка теперь спит на его подушке.
Выписали её раньше — на одиннадцатый день.
Егорыч оставался лежать ещё недели три. Он попросил у медсестры ручку, взял со стола бумажную салфетку и написал на ней номер телефона.
— Не потеряйте, — сказал он. — Первые полгода самые тяжёлые. Позвоните, если совсем сядет.
Она сунула салфетку в карман халата и, честно говоря, уже в такси про неё забыла.
Салфетка нашлась через два месяца, в кармане того самого халата, скомканная и почти стёршаяся. Цифры читались с трудом.
Тем вечером у Ирины Анатольевны как раз сел аккумулятор в машине, потом отключили горячую воду, а потом она открыла шкаф и увидела мужнины рубашки, которые до сих пор не разобрала.
Она набрала номер.
— Слушаю, — сказал знакомый голос.
Разговаривали они сорок минут. Про кашу, про управляющую компанию, про то, что горячей воды нет во всём районе. Про рубашки Егорыч не спросил ни разу.
В конце он сказал:
— Вот и хорошо. Теперь звоните раз в неделю, а то потом опять два месяца собираться будете.
Она стала звонить.
Через полгода они начали иногда встречаться — в кафе у метро, между её работой и его поликлиникой. Через год он помог ей разобрать те самые рубашки: сложили в мешки и отвезли в церковь, где раздают вещи.
Романа между ними не случилось. Ни тогда, ни потом.
Просто у неё появился человек, которому можно позвонить в среду в одиннадцать вечера и сказать: «Слушай, у меня опять сегодня плохо». И услышать в ответ спокойное «рассказывай».
Егорычу сейчас за семьдесят. Он по-прежнему живёт один, дочь по-прежнему звонит по воскресеньям.
А Ирина Анатольевна хранит ту салфетку в паспорте.
Номер она давно знает наизусть, но салфетку не выбрасывает: она помнит, как чуть не выкинула её в мусорку в такси, потому что решила, что это просто вежливость чужого человека.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
