Фёдор Кузьмич мёл двор домов шесть и восемь по Кленовой восьмой год.
Метла, совок на длинной ручке, зимой скребок, ключи от подсобки под лестницей второго подъезда. Летом он выходил в полшестого, зимой в шесть, потому что раньше всё равно темно и мести приходится на ощупь.
Воскресенье он не любил. По воскресеньям во дворе стояли разом все машины, мешки в баках лежали выше бортов, а под лавочками копилось то, чего в будни не бывает.
Зато по воскресеньям выносили стулья.
Часов в девять, иногда в половине десятого, из второго подъезда дома шесть выходил Егор Данилович Кулаков. В одной руке стул, в другой стул. Одинаковые: бук, спинка в три планки, сиденье слегка вогнутое, лак на подлокотниках протёрт до светлого.
Он ставил их у рябины, спинками к дому, в метре друг от друга. И садился на левый.
Правый оставался пустым.
Первое лето Фёдор Кузьмич думал, что человек кого-то ждёт. Логика простая: два стула, значит, двое. Потом заметил вещь, которая в эту логику не влезала.
Тот, кто ждёт, смотрит на арку.
Егор Данилович на арку не смотрел ни разу.
Он сидел вполоборота к торцу дома, положив руки на колени, и глядел куда-то в сторону рябины. Иногда закуривал, одну за всё утро. Иногда доставал из кармана тряпку и протирал сиденье правого стула, на который так и не садился.
За восемь лет во дворе спилили три тополя и посадили рябину, поставили шлагбаум, разметили асфальт под парковку, сменили лавочки на новые, с гнутыми спинками, и поставили жёлтую горку у восьмого дома. Стулья не менялись.
Когда двор разметили, стулья попали ровно на место четырнадцать. Хозяин серого «Форда» из восьмого дома два воскресенья подряд объяснял Егору Даниловичу, что за место плачено. На третье Егор Данилович перенёс стулья на два метра к рябине и поставил их точно так же: спинками к дому, в метре друг от друга, левый слева.
Клавдия Ивановна из восьмого дома выходила на лавочку напротив с апреля по октябрь, с трёх до пяти, с вязанием и термосом. Она пробовала один раз.
Дело было в мае, лавочки как раз красили, сесть во дворе было некуда, и она направилась к правому стулу.
— Занято, — сказал Егор Данилович.
— Так пустой же, Егор Данилович, — удивилась Клавдия Ивановна.
— Занято, — повторил он и больше ничего не прибавил.
Она пересказывала это во дворе года три подряд, каждый раз с новыми подробностями, и каждый раз заканчивала одинаково: странный человек, а так тихий и здоровается.
Гена, водитель мусоровоза, с позапрошлого года стал приезжать по воскресеньям к одиннадцати, когда график сдвинули. Проезд у рябины узкий, зеркалом можно снести всё, что стоит, и Гена сигналил.
Егор Данилович вставал. Левый стул он брал одной рукой, за спинку, и отставлял рывком. Правый нёс двумя руками, за спинку и за сиденье, ровно, как несут полную кастрюлю.
В январе, в минус двадцать шесть, он вынес оба стула, посидел одиннадцать минут по часам на подъездной двери и занёс обратно. В дождь ставил их под козырёк первого подъезда, в том же порядке. В августе, когда во дворе меняли трубы и всё перекопали, он выносил стулья к воротам и садился там.
Восемь лет. Пятьдесят два воскресенья в году, минус те, когда болел.
В апреле Фёдор Кузьмич не выдержал.
Он домёл до рябины, поставил метлу к стволу и подошёл. Шестьдесят четвёртый год ему шёл, терять было нечего, а спрашивать хотелось давно.
— Егор Данилович, восьмой год тут мету, — сказал он. — Можно один раз спрошу?
Старик поднял голову.
— Спрашивай.
— Кому второй?
Егор Данилович посмотрел на пустой стул так, будто там кто-то сидел и надо было получить разрешение.
— Мне, — сказал он.
Фёдор Кузьмич подумал, что ослышался.
— Так вы вот сидите.
— Сижу, — согласился Егор Данилович. — Только это не моё место. Это Пашкино.
Стулья он делал сам, в восемьдесят девятом, по чертежу из журнала «Сделай сам». Четыре штуки, из буковых заготовок, которые выменял на заводе. Снизу под каждым сиденьем выжег паяльником: К-1, К-2, К-3, К-4.
На кухне стол стоял у окна. Пашка с шести лет сидел слева, у окна, на К-3, потому что в шесть лет отказался от табуретки и потребовал «такой же, как у папы». Отец сидел справа, у стены, на К-1.
Когда Пашка женился и уехал в Воронеж, он забрал К-2 и К-4. В кухне остались два: К-1 у стены и К-3 у окна.
Уехал он нехорошо. Продал гараж, тот самый, кирпичный, в четвёртом ряду за котельной, который они с отцом ставили вдвоём три лета подряд. Продал и на эти деньги уехал. На свадьбу Егор Данилович не поехал, из принципа, и принцип этот держал крепко, потому что держать принципы он умел лучше всего на свете.
Через год Пашка позвонил сам. Внуку исполнялся год. Назвали Егором.
— Приезжай в воскресенье, четвёртого, — сказал Пашка. — Автобус в девять двадцать, к обеду будешь.
— Не приеду, — сказал Егор Данилович.
И положил трубку первым, чтобы последнее слово осталось за ним.
В то воскресенье, четвёртого сентября, он встал в шесть. Побрился, надел рубашку, достал из шкафа пиджак и повесил его на спинку К-1. Потом сел на кухне и просидел до вечера.
Автобус ушёл в девять двадцать. Следующий в час. Последний в пять.
Он не поехал ни на одном.
А вечером вынес во двор два стула. Поставил их как на кухне: К-3 слева, у окна, К-1 справа, у стены. Сел на Пашкин.
— Моё место вон то, — сказал Егор Данилович Фёдору Кузьмичу и кивнул на правый стул. — Пустое. Как в тот раз.
— Десять лет пустое?
— Пока сам туда не сяду, — сказал старик. — А чужим там делать нечего.
Про то, что можно позвонить, ему говорили все: и Клавдия Ивановна, и сестра из Тамбова, и участковый врач, которому он однажды это зачем-то рассказал. Он отвечал одинаково: телефон он помнит наизусть, а слов нет.
В августе к нему подошёл Тимур из третьего подъезда. Восемь лет, мяч под мышкой, всё лето гонял его об старую ковровыбивалку, которую так и не спилили.
— Дедушка, а почему вы на левом? — спросил Тимур.
— Потому что правый занят, — сказал Егор Данилович.
— Кем?
— Мной.
Тимур подумал секунды три, как думают в восемь лет, то есть всерьёз и быстро.
— Так вы сядьте.
Егор Данилович не ответил. В следующее воскресенье стулья вышли во двор, как всегда, и всё было как всегда.
А четвёртого сентября Фёдор Кузьмич вышел мести в полшестого и к девяти понял, что стульев нет.
Не было их и в половине десятого.
Он домёл до арки, вышел за шлагбаум и увидел Егора Даниловича на остановке. Пиджак, чищеные ботинки, коробка с тортом, перевязанная лентой крест-накрест. А рядом, прислонённый к стеклу, стоял стул, обмотанный старым одеялом и перетянутый бельевой верёвкой, из той же верёвки была сделана ручка.
Правый. К-1.
Гена как раз выруливал на мусоровозе и посигналил два раза, коротко, как сигналят своим.
Егор Данилович поднял руку.
Автобус подошёл в девять двадцать.
Вернулся он через две недели, загорелый на одну щёку, и рассказывать ничего не стал.
Известно только, что теперь Пашка приезжает раз в месяц, по субботам, потому что по воскресеньям у него смена, и что внук Егор, одиннадцати лет, ездит с ним и уже знает, где во дворе ковровыбивалка.
В конце сентября, в воскресенье, стулья снова стояли у рябины. Два, в метре друг от друга, спинками к дому.
Егор Данилович сидел на правом.
А на левом, свесив ноги и держа обеими руками мороженое, сидел Тимур.
Фёдор Кузьмич оперся на метлу и стал ждать, что сейчас прозвучит «занято».
Егор Данилович придвинул свой стул поближе к мальчишке и спросил, с чем мороженое.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
