Кукол было двенадцать, и все они были одинаковые.
Рост с ладонь взрослого человека. Тело из старой наволочки, отбеленной до цвета топлёного молока. Набивка — синтепон, раньше вата. Вместо волос — три петли коричневого мулине. Глаза — два синих узелка. Рот — один красный стежок, всегда чуть кривой, всегда влево.
Вера Ильинична шила их на кухне, у окна, на машинке «Чайка» с колченогой педалью.
Двенадцать штук в месяц. Сорок лет.
Племянница Лида выросла с этими куклами на подоконнике и лет до тридцати не задумывалась, куда они деваются. Дети и молодые взрослые вообще редко задают вопросы про чужие привычки: тётя шьёт, ну и пусть шьёт.
Вопросы начались потом.
Первого числа каждого месяца Вера Ильинична складывала кукол в бумажный пакет из-под сахара, надевала синий плащ и шла в детскую поликлинику на Мичурина. Восемь минут пешком, если через двор.
Отдавала пакет в регистратуру, не заходя дальше. Иногда её просили подождать, и тогда за пакетом спускалась медсестра из процедурного, брала его двумя руками и говорила «спасибо, Вера Ильинична», как говорят человеку, которого знают много лет.
Обратно тётя шла через рынок и покупала полкило пряников.
— Теть Вер, а вам за них платят? — спросила однажды Лида.
— Нет.
— А зачем тогда?
— Затем.
Так это и продолжалось. На каждый прямой вопрос — короткое слово и молчание, в котором становилось неловко переспрашивать.
Прошлой зимой у тёти прихватило спину, и она две недели не вставала.
Лида приехала с бульоном и застала её сидящей на кровати с недошитой куклой в руках. Восемь готовых лежали на покрывале рядком, ногами к стене.
— Вы бы лежали, — сказала Лида.
— Первое число во вторник, — ответила Вера Ильинична, не поднимая головы. — Двенадцать надо.
И вот тут племянница не выдержала. Сорок лет одного и того же. Двенадцать кукол, синий плащ, регистратура, пряники с рынка.
— Теть Вер, объясните мне наконец, — сказала она. — Ну куклы. Ну тряпочные. Что вы за них так держитесь?
Вера Ильинична отложила иголку.
— Я не про куклы, — сказала она. — Я про палату.
В пятьдесят девятом ей было семь лет.
Воспаление лёгких, третья городская больница, месяц в детском отделении. В те годы к детям не пускали: родители стояли под окнами, махали, кричали через форточку, и всё.
Мать приходила каждый день после смены и стояла у второго окна слева. Вера её видела, если забраться на подоконник, а забираться было нельзя.
Ночами в палате плакали по очереди. Начинал кто-нибудь один, дальше подхватывали все шестеро.
На четвёртую ночь дежурная медсестра, немолодая женщина, которую все звали тётя Шура, принесла ей куклу.
Кукла была сшита из больничной наволочки, набита ватой, с тремя петлями мулине вместо волос и с одним красным стежком вместо рта. Кривым, влево.
— Держи крепко, — сказала тётя Шура. — Пока держишь, ничего не будет.
Вера продержала её месяц. Потом взяла домой, потом в школу, потом на швейную фабрику в общежитие, а потом кукла потерялась при переезде, и это была первая настоящая потеря в её жизни.
Первую свою куклу она сшила в восемьдесят шестом, в тридцать четыре года, когда её собственная дочь Оля попала в больницу с ангиной.
Оле кукла не понадобилась: её выписали через четыре дня.
Тогда Вера Ильинична сшила ещё одиннадцать и отнесла в поликлинику.
Дальше сорок лет.
Куклы из пакета попадают в процедурный кабинет, где детям берут кровь из пальца. Медсестра даёт куклу ребёнку в свободную руку и говорит держать крепко. После укола куклу можно забрать домой — насовсем, и большинство забирает.
Тётю Шуру Вера Ильинична искала долго: ходила в третью городскую, спрашивала в отделе кадров, писала в горздрав. Знала только имя и то, что та дежурила по ночам в пятьдесят девятом. Отвечали вежливо и одинаково: без фамилии найти невозможно.
Историю эту Лида пересказала своей знакомой, а та выложила фотографию куклы в городской чат.
Через день написала педиатр из той самой поликлиники на Мичурина, женщина тридцати одного года.
Она узнала куклу сразу.
В девяносто восьмом ей было три, у неё брали кровь, и медсестра дала ей в левую руку белую куклу с кривым красным ртом. Кукла до сих пор лежит у её матери в серванте, вылинявшая, зашитая в двух местах.
Педиатра зовут Марина Сергеевна. Она принесла эту куклу в поликлинику и положила рядом с новыми, на стол в процедурном кабинете.
Разница в двадцать восемь лет была видна только по цвету ткани.
Вера Ильинична взяла старую куклу, повернула её к свету, посмотрела на шов и сказала, что мулине тогда брала не то, слишком тёмное.
А потом села и долго молчала.
В марте в регистратуру пришёл пакет из-под сахара с двенадцатью куклами, как приходит первого числа каждый месяц. Сверху лежала записка, что в следующий раз будет тринадцать: одна на запас, если у кого-то потеряется.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
