Первый раз он пришёл в июне, в начале десятого вечера, когда на веранде уже зажигали свет.
Зоя Алексеевна услышала на крыльце шорох, вышла и увидела ежа. Он сидел на нижней ступеньке, боком к двери, и делал вид, что оказался тут совершенно случайно.
Она вынесла блюдце молока, потому что так делали все и всегда.
Через неделю сосед сверху по улице, Борис Иванович, который тридцать лет проработал на ветстанции, объяснил, что молоко ежам нельзя: у них от него болит живот. Сказал давать воду и кошачий корм, обычный, без соуса.
С тех пор на нижней ступеньке стояли два блюдца: вода и корм.
Ёж приходил каждый вечер, между девятью и половиной десятого.
Узнавали его по правому уху: край был надорван и загибался вниз, как уголок страницы в старой книге. Внук Егор, которому тогда было пять, назвал его Тишкой, и никакие другие имена в семье уже не рассматривались.
Дальше пошло само собой.
К девяти вечера на крыльцо выходил кто-нибудь один. Егор садился на верхнюю ступеньку и молчал, потому что при разговоре Тишка не шёл. Зоя Алексеевна ставила блюдце и уходила в дом, потому что при ней он тоже не шёл.
Ел он минут десять. Потом уходил под забор, в лаз между третьей и четвёртой доской, туда, где начиналась крапива и старая куча веток.
За семь лет он пропускал вечера, конечно. Уходил на зиму, возвращался в апреле, иногда исчезал на неделю в июле, а потом снова сидел на ступеньке, боком к двери, будто и не уходил.
Про то, что ежи столько не живут, семье сказал тот же Борис Иванович.
В природе ёж живёт три года, редко пять. Семь лет подряд один и тот же зверь на одно и то же крыльцо — история для соседей, а не для ветеринара.
— Скорее всего, их было двое, — сказал он Зое Алексеевне через забор. — А то и трое. Мамаша, потом дети. Ухо, между прочим, штука наследственная.
— Ухо надорванное, Борь. Это не наследственная.
— Ну не наследственная. А всё равно двое.
Зоя Алексеевна с ним не спорила и при Егоре эту тему не поднимала.
Прошлой осенью дом решили продавать.
Причины были самые обыкновенные и оттого особенно неприятные: возраст, две операции на колене, участок в двенадцать соток, который некому копать, и дочь в городе, у которой есть комната для матери и нет времени ездить за сорок километров каждые выходные.
Дом продавали до марта. Показывали шестерым.
Покупателем стал мужчина лет сорока пяти, с женой и двумя детьми, приехавший на грязной синей машине с багажником на крыше. Он ходил по участку долго, стучал по стенам, лазил в подпол, торговался жёстко и в конце концов сбил цену на приличную сумму.
Зоя Алексеевна такие вещи запоминает.
Ключи передавали в апреле, на кухне, за столом, застеленным клеёнкой в подсолнухах. Подписали бумаги, выпили чаю, поговорили про скважину и про то, что крышу на сарае надо перекрывать года через два.
А потом Зоя Алексеевна достала из кармана сложенный вчетверо тетрадный лист и положила его на стол.
На листке крупными печатными буквами было написано:
«В девять вечера на крыльцо приходит ёж. Блюдце ставить под нижнюю ступеньку, слева. Корм кошачий, сухой. Воду менять. Молоко нельзя, у него живот болит. Лаз под забором между третьей и четвёртой доской, заколачивать не надо. Правое ухо у него надорвано, это он и есть».
Новый хозяин прочитал записку дважды.
Ничего не сказал, сложил её и убрал в нагрудный карман рубашки.
Зоя Алексеевна вышла к машине и всю дорогу до города думала, что зря она это написала. Человек торговался из-за каждой тысячи, а тут ёж.
Всё лето она о доме старалась не вспоминать.
В сентябре на телефон пришло сообщение с незнакомого номера. Одно фото и одна строчка.
На фото была нижняя ступенька крыльца, два блюдца и ёж, сидящий боком к двери. Правое ухо загибалось вниз.
Строчка была такая: «Ходит. Только теперь в полдевятого, мы раньше ужинаем».
Дальше выяснилось, что новый хозяин записку не выбросил, а прилепил магнитом к холодильнику, и его младшая дочь, восьми лет, сверяется с ней каждый вечер, как с инструкцией. Корм покупают в том же магазине у трассы. Лаз под забором никто не трогал, а когда меняли сгнившие доски, оставили щель специально.
В октябре Зою Алексеевну позвали в гости.
Дом изменился: перекрасили веранду, сняли старые шторы, поставили новую печку. Сидели, пили чай, обсуждали крышу на сарае.
Без двадцати девять хозяйка встала, вынесла блюдце и ушла в дом, потому что при людях он не идёт.
Зоя Алексеевна вышла на крыльцо чуть позже. Села на верхнюю ступеньку и стала молчать, как учил её когда-то пятилетний внук.
Тишка пришёл в девять ноль пять.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
