За сорок один год в третьем окне кассы дальнего следования Изольда Марковна Шерстобитова продала билетов к морю, в Казань и на Байкал, наверное, на целый город. Она знала, во сколько поезд приходит в Туапсе и почему пассажиры с детьми просят места по правой стороне: после Туапсе море идёт прямо за окном. Знала, что из Казани до Слюдянки трое суток с лишним, а нижние полки на август кончаются ещё в мае. Сама она дальше дачи не ездила ни разу.
Сначала было некогда: смены через день, вечерние курсы, очередь на квартиру. Потом появилась дача, и отпуск у неё стал называться «посадка картошки». Потом ехать стало как будто поздно. Когда знакомые удивлялись, как это кассирша, у которой в руках все дороги страны, сидит на одном месте, Изольда Марковна пожимала плечами.
— Я всю жизнь всех отправляла, — говорила она. — Кто-то же должен оставаться на месте.
Восемь лет назад её проводили на пенсию тортом «Наполеон» и речью начальника вокзала. С тех пор с апреля по октябрь она через день ездила первой электричкой в садовое товарищество «Ветерок», на четвёртую линию, участок тридцать один. Огурцы у неё росли ровные, как по линейке. Помидоры к августу рвали подвязки. За её рассадой соседи записывались в тетрадку, как когда-то пассажиры на летние поезда. Председатель на каждом собрании просил её «сказать пару слов про фитофтору», и пара слов растягивалась на полчаса.
На огуречной грядке у Изольды Марковны стоял Прохор. Гипсовый гном сантиметров сорок ростом, с белой бородой, в синей курточке и красном колпаке. Руки он держал на круглом животе, как человек, который плотно пообедал и никуда не спешит. Купила она его в девяносто девятом на рынке у вокзала, у мужичка, который торговал гипсовыми лебедями и копилками в виде кошек. Изольда Марковна долго торговалась, а потом заплатила полную цену, потому что гном смотрел на неё очень серьёзно.
Через пару лет у Прохора откололся кончик колпака. Изольда Марковна приклеила его на «Момент», и шов остался навсегда: тонкая кривая линия чуть ниже макушки. Каждую весну она подкрашивала колпак лаком для ногтей, оттенок «Спелая вишня». Лак держался лучше любой краски, и колпак блестел на всю четвёртую линию.
Разговаривала она с Прохором вслух и нисколько этого не стеснялась.
— Ну что, поливать будем? — спрашивала она по утрам. — Будем. Под корень и тёплой водой. Не как некоторые.
«Некоторые» жили через сетку. Участок справа три года назад купил Савелий Кузьмич Пташкин, отставной проводник. Семьдесят один год, из них тридцать шесть в плацкартных вагонах. Человек он был тихий, вежливый и в огородном деле совершенно безнадёжный. Помидоры поливал из шланга прямо по листьям, «с головой», как он сам говорил. Огурцы поливал ледяной водой из колодца, «чтоб бодрились». Усы у клубники не обрывал никогда: «Пусть бегают, жалко же». Руки после грядок вытирал старым вафельным полотенцем, серым от бесконечных стирок.
Изольда Марковна воспитывала его через сетку всё прошлое лето.
— Савелий Кузьмич, вы фитофтору хотите? — кричала она. — По листу не льют!
— Им жарко, Изольда Марковна, — миролюбиво отвечал Савелий Кузьмич и продолжал лить.
В середине мая, в субботу, Изольда Марковна приехала первой электричкой, открыла калитку и остановилась. На огуречной грядке Прохора не было. От него на земле остался только круглый светлый след.
Она обошла участок два раза. Новая лейка стояла у бочки. Шланг лежал свёрнутый. Ящики с рассадой, сорок кустов «Бычьего сердца», стояли нетронутые под плёнкой. Замок на домике был цел. Пропал только гном.
— Кому он нужен, он же гипсовый, — сказала через сетку соседка слева Римма Сергеевна, бывшая продавщица из галантереи. — Вы за сараем гляньте. Может, ветром свалило.
— Четыре килограмма ветром не свалит, — ответила Изольда Марковна.
За сараем она всё-таки посмотрела. Потом в компостной куче. Потом в канаве вдоль четвёртой линии, где весной вода стояла по колено. Савелий Кузьмич увидел, как она в резиновых сапогах спускается в канаву, молча взял грабли и полез с другого конца. Они прочесали канаву от колодца до самых ворот и нашли две пластиковые бутылки, детскую сандалию и чей-то секатор. Прохора там не было.
— Найдётся, — сказал Савелий Кузьмич, вытирая руки своим полотенцем. — Не мог же он далеко уйти.
— Он вообще не мог уйти, — сердито ответила Изольда Марковна. — Он гипсовый.
Две недели «Ветерок» строил версии. Одни говорили про коллекционеров: мол, за старых гипсовых гномов в интернете дают бешеные деньги. Председатель на собрании пошутил, что Прохор ушёл сам, потому что устал от огурцов. Изольда Марковна шутку не оценила. Нового гнома покупать отказалась наотрез.
— Прохор незаменимый, — объяснила она Августе Тимуровне, бывшему штурману речного флота с участка напротив. — Это вам не лейка.
В пятницу, двадцать девятого мая, она вернулась с дачи и по привычке заглянула в почтовый ящик. Среди листовок с пиццей лежал белый конверт. Адрес написан печатными буквами, обратного адреса нет. Внутри была одна фотография.
Прохор стоял на каменном парапете. За ним было море, синее до горизонта, с белыми барашками у берега. Шов на колпаке, кривая линия чуть ниже макушки, виднелся отчётливо. Под гипсовыми сапогами лежала серая тряпица, сложенная квадратом.
Изольда Марковна перевернула снимок. На обороте теми же печатными буквами было выведено: «Прохор. Море. Вода +19. Помидоры поливайте с головой, им жарко».
— Вредитель, — сказала она вслух прямо у почтовых ящиков. — Кто ж помидоры по листу поливает!
Сосед с пятого этажа, выходивший с собакой, вздрогнул и на всякий случай пропустил её к лифту первой.
Дома Изольда Марковна надела очки и рассмотрела конверт, как когда-то рассматривала сомнительные купюры. Марка с маяком. Штемпель круглый, чёткий: Туапсе. Про Туапсе она знала всё. Поезд приходит рано утром, от вокзала до моря рукой подать, и половина пассажиров выходит на перрон уже в шлёпанцах. Сама она этого моря не видела никогда. Теперь его видел Прохор.
Сначала она хотела фотографию выбросить. Потом порвать. Потом ещё раз посмотрела на шов на колпаке и убрала снимок в ящик кухонного стола, к квитанциям.
В конце июня пришёл второй конверт. Прохор на фоне белой кремлёвской стены, над ним синее небо и краешек башни. Штемпель казанский. На обороте: «Прохор. Казань. Кремль белый. Жара. Усы у клубники не обрывайте, пусть бегают».
— Ещё один специалист, — проворчала Изольда Марковна и достала из ящика первый снимок.
Обе фотографии она положила рядом на клеёнку и смотрела на них, пока не остыл чай. Прохор на обеих выглядел довольным. Под сапогами у него опять лежала та же серая тряпица.
В «Ветерке» новость разошлась за одно утро. Августа Тимуровна пришла с очками на лбу и объявила, что такое уже было.
— Во Франции, Изольда Марковна. Фильм есть, «Амели». Там у старика увезли садового гнома и присылали ему снимки из разных стран. Это розыгрыш, понимаете? Добрый. Значит, вернут.
— Добрые люди помидоры по листу поливать не советуют, — отрезала Изольда Марковна.
У Риммы Сергеевны была своя версия.
— Это мужчина, — сказала она и даже понизила голос. — Женщина четыре килограмма гипса в поезд не потащит. Поклонник у вас, Изольда Марковна. Стесняется.
— Мне шестьдесят восемь лет, — напомнила Изольда Марковна.
— Тем более стесняется, — уверенно сказала Римма Сергеевна.
Савелию Кузьмичу обе фотографии показали через сетку. Он долго их разглядывал, вытер руки полотенцем и сказал, что море хорошее, ровное. А в Казани в июне всегда жара.
К июлю Изольда Марковна заметила за собой странную вещь. Она стала заглядывать в почтовый ящик дважды в день: утром, по дороге на электричку, и вечером, когда возвращалась с дачи. Если внутри была одна реклама, дверцу она захлопывала чуть резче, чем нужно.
Третий конверт пришёл в середине июля. На снимке Прохор стоял на старом каменном парапете, а за ним лежала вода. Прозрачная, как в стакане: у берега было видно каждый круглый камешек на дне, а дальше она синела без конца, до самых гор в дымке. Штемпель: Слюдянка.
Слюдянку Изольда Марковна знала. Станция на южном берегу Байкала, вокзал сложен из мрамора. Сколько раз она выбивала это слово на билетах, не сосчитать. На обороте было написано: «Прохор. Байкал. Вода +9. Ноги не мочил. Огурцы поливайте похолоднее, чтоб бодрились».
Изольда Марковна захохотала так, что сама испугалась. А потом сняла с холодильника единственный магнит, с телефоном аварийной службы, и повесила на его место все три фотографии.
Под снимками она прилепила листок из блокнота и написала на нём крупно: «Не с головой, а под корень! Тёплой водой! Усы обрывать!» Кому адресован листок, Изольда Марковна объяснить бы не смогла. Но с ним ей было спокойнее.
Каждое утро, наливая чай, она теперь смотрела на холодильник. У всех её знакомых дверцы были увешаны магнитами из Сочи, Анапы и Кисловодска. У неё были море, Казань и Байкал. Пусть не свои, а гипсового соседа по грядке. Всё равно свои.
Она поймала себя на том, что считает маршрут, как считала когда-то для пассажиров. Конец мая Туапсе, конец июня Казань, оттуда на восток. Из Казани до Слюдянки трое суток с лишним, значит, выехал числа двенадцатого, скорее всего ночным.
— Плацкарт, — решила она вслух. — Нижняя боковая. С колпаком на верхнюю не полезешь.
Четвёртый конверт пришёл в середине августа, и с ним всё пошло наперекосяк.
На снимке был вокзал. Небольшой, двухэтажный, светло-жёлтый, с круглыми часами над входом. Часы показывали без двадцати семь. Прохор стоял на скамейке у дверей, на той же серой тряпице. Вывеска с названием станции в кадр не попала. Верхний край снимка проходил ровно под ней, будто её срезали нарочно.
Штемпель на конверте расплылся. Разобрать удалось только первую букву, круглую: то ли «О», то ли «С».
На обороте было всего три слова: «Прохор. Пересадка. Почти приехали».
Изольда Марковна смотрела на этот вокзал полвечера. Вокзалы она знала, как другие знают родню. Ярославский узнала бы по теремковой крыше, Самарский по стеклянной свечке, Слюдянский по мраморным стенам. По фасаду, по часам, по крыльцу она узнавала любой крупный вокзал страны и добрую половину мелких. Этот она не узнала. Такое случилось с ней впервые за сорок девять лет, если считать с курсов кассиров.
— Куда «почти»? — спросила она у холодильника.
Холодильник гудел и не отвечал.
В «Ветерке» четвёртый снимок разглядывали всем товариществом. Августа Тимуровна принесла три атласа и ноутбук внука и два вечера листала фотографии вокзалов средней полосы. Нашла сорок похожих и ни одного такого. Римма Сергеевна сказала, что поклонник, видимо, подбирается ближе. Председатель предложил устроить конкурс на лучшую версию, а в призы назначить рассаду Изольды Марковны. Изольда Марковна ответила, что рассаду раздаёт сама и без всяких конкурсов.
Савелий Кузьмич на вокзал взглянул мельком, сказал «аккуратненький» и ушёл поливать помидоры. С головой.
Пятый конверт пришёл в последнюю неделю сентября. Изольда Марковна вскрыла его прямо у ящиков, не дойдя до лифта.
Прохор стоял на крыльце бревенчатого дома с голубыми наличниками. Перед домом росла берёза в два обхвата. На коньке крыши торчал жестяной петух с загнутым хвостом. Этого петуха отец вырезал из старого оцинкованного ведра, когда Изе было шесть лет. Хвост он загнул плоскогубцами и сказал, что у настоящего петуха хвост должен быть с характером.
В этом доме Изольда Марковна родилась. Из него в восемнадцать лет уехала в город учиться на кассира. Через два года родители перебрались к ней, дом продали, и больше она туда не ездила. Шесть часов поездом с пересадкой. И пятьдесят лет.
Она поднялась в квартиру, не помня как, и села в прихожей на пуфик, не сняв плаща. Берёза выросла. Наличники были другого цвета: раньше синие, теперь голубые. Петух стоял на месте. Хвост с характером.
На обороте было написано: «Прохор. Дом стоит. Петух на месте. Хозяева зовут в гости».
Изольда Марковна просидела на пуфике час. Потом сняла плащ, вскипятила чайник и разложила на кухонном столе все снимки с холодильника.
Про вокзал она поняла сразу. Конечно, Ольховка. Деревянный вокзальчик, с которого она уезжала в семьдесят шестом, давно снесли и поставили новый, жёлтый, с часами. Штемпель начинался на «О». «Почти приехали».
Оставалось понять, кто мог знать про дом. Старую карточку с ним, чёрно-белую, с загнутым уголком, она сорок один год держала в кассе под стеклом на столе. Её видели все сменщицы, все начальники и, если присмотреться через окошко, половина пассажиров. Теперь карточка стояла в рамке на веранде в «Ветерке», и за лето мимо неё прошло полтоварищества: кто за рассадой, кто за советом. Под такую примету годился кто угодно.
Тогда Изольда Марковна выдвинула нижний ящик серванта и достала лупу. Большую, с ручкой из оргстекла, кассовую. Через неё она сорок один год проверяла водяные знаки на купюрах, а уходя на пенсию, забрала её на память.
Под лупой серая тряпица под сапогами Прохора оказалась вафельным полотенцем. На байкальском снимке уголок у неё завернулся, и на нём проступил выцветший синий штамп. Три буквы: «МПС». Министерство путей сообщения. Таких полотенец Изольда Марковна видела за жизнь горы: в комнате отдыха на вокзале, в служебных купе, в сумках у проводников. Министерства давно нет, а полотенца у железнодорожников живут вечно.
Потом она взялась за почерк. Буквы на обороте печатные, крупные и на первый взгляд одинаковые. Под лупой одинаковыми они быть перестали. На туапсинском снимке у «Д» были длинные ножки, на казанском короткие. На байкальском «Р» заваливалась назад. На вокзальном все буквы стояли узко, как штакетник. Писали четыре разных человека. А слова будто диктовал один: «Прохор», место, погода, совет.
Советы Изольда Марковна выписала столбиком на листок. Помидоры с головой. Усы не обрывать. Огурцы похолоднее. По отдельности каждый годился для половины «Ветерка». Все три сразу во всём товариществе делал один-единственный человек. Сорок один год в кассе приучил её к простому правилу: одна примета ничего не значит, а три сразу уже почти паспорт.
Оставался вопрос, как человек, который всё лето каждую субботу поливал помидоры через сетку, мог в это же лето оказаться на Байкале. Ответ лежал под лупой: никак. Он туда и не ездил. Гном ехал без него, из рук в руки, через людей с вафельными полотенцами.
Изольда Марковна сложила снимки стопкой и легла спать. Звонить никому не стала. Ни Римме Сергеевне, ни Августе Тимуровне, ни председателю.
В первую субботу октября в «Ветерке» закрывали сезон. Изольда Марковна приехала первой электричкой. Трава у калитки побелела от инея, над участками тянуло дымком от сжигаемой ботвы. Она открыла калитку и остановилась на том же месте, что и в мае.
Прохор стоял на огуречной грядке. На своём месте, ровно в своём круглом следу. Отмытый, в крохотном вязаном шарфе. Колпак был свежепокрашен, только не «Спелой вишней», а ярко-алым, как пожарная машина. Под сапогами у него лежало серое вафельное полотенце.
Савелий Кузьмич стоял у сетки со своей стороны, с термосом и толстым конвертом. Судя по тому, как он переминался с ноги на ногу, стоял он там с первой электрички.
Изольда Марковна молча достала из сумки байкальский снимок и показала ему уголок со штампом.
— Полотенце-то ваше, Савелий Кузьмич? — спросила она.
Савелий Кузьмич посмотрел на снимок, потом на Прохора, потом на свои сапоги.
— Моё, — признался он. — Девяносто шестого года, списанное. Я Прохора в него заворачивал, чтоб не побился.
— Зачем? — только и спросила Изольда Марковна.
— Так вы сами сказали, — ответил Савелий Кузьмич. — В апреле. Помните, я на веранде вашу карточку разглядывал, с домом? Вы сказали: Ольховка, от станции третья улица направо, пятьдесят лет не была и не поеду. Я спросил, а на море-то хоть были. А вы: «Я сорок один год всех туда отправляла, мне и тут хорошо. Пусть вон Прохор едет, ему всё равно делать нечего, стоит целыми днями». Ну я и отправил.
Изольда Марковна открыла рот и закрыла. Она вспомнила апрель, веранду, ящики с рассадой и свою фразу. Сказала она её тогда не думая, как говорят «ну и пусть».
— Возила Жанна, напарница моя бывшая, — продолжал Савелий Кузьмич, уже не останавливаясь. — Двадцать лет в одном вагоне. У неё туапсинский, там оборот, сутки у моря. Потом её кум на казанском. Потом ребята с иркутского, у них в Иркутске отдых, они его на электричке в Слюдянку свозили. Каждый фотографировал и бросал письмо в ящик на станции. А что писать, я им по телефону диктовал.
— И про помидоры диктовали?
— И про помидоры. Чтоб вы сердились. Пока человек сердится, он не скучает.
— Он у вас что, зайцем ехал? — Изольда Марковна наконец нашла, за что ухватиться. — Через полстраны! Я посчитала, четырнадцать тысяч километров с лишним. И ни одного билета!
— Ручная кладь, Изольда Марковна, — с достоинством ответил Савелий Кузьмич. — Четыре кило. Норма тридцать шесть.
— Ручная кладь едет при пассажире. А пассажира не было.
— В служебном купе, под присмотром проводника. Это почти что при пассажире.
Изольда Марковна хотела возразить и не нашлась. Она села на скамейку у бочки. Савелий Кузьмич обошёл через свою калитку, впервые за три года вошёл к ней на участок без спроса, сел на другой конец скамейки и налил ей чаю из термоса.
— А вокзал? — спросила она.
— Вокзал я сам. В августе, в будний день, вы и не заметили. Приехал, а там всё новое. Улицы переименовали, третья направо теперь Луговая. Я полдня с гномом под мышкой ходил, люди оглядывались. Не нашёл. Снял его у вокзала, чтоб хоть что-то, а вывеску в кадр не пустил, чтоб вы раньше времени не догадались. В сентябре поехал снова, и мне бабушка у колонки дорогу показала. Петуха вашего с той улицы видно.
Он помолчал и повертел в руках крышку от термоса.
— Вы в апреле ещё одно сказали. Что пока вы дом не видели, он стоит. А поедете и увидите пустырь, значит, нет его больше. Я и подумал: съезжу первым. Если там пустырь, вы бы ничего не узнали. Прохор вернулся бы с Байкала, и всё, розыгрыш. А он стоит.
Изольда Марковна сняла очки и долго протирала их краем кофты.
Савелий Кузьмич протянул ей толстый конверт. Там лежали снимки, которые в письма не попали. Прохор в служебном купе рядом со стаканом чая в подстаканнике. Прохор на верхней полке, укрытый полосатым одеялом до самой бороды. Прохор с проводниками иркутского поезда: четверо мужчин в форменных куртках и гном посередине, и все очень серьёзные. Прохор на крыльце в Ольховке рядом с молодой парой: хозяин в рабочей куртке, хозяйка с малышом на руках.
Последний снимок был не про Прохора. На нём был дверной косяк на кухне, ободранный до старого дерева. На косяке карандашом были проведены короткие чёрточки, а возле них подписано: «Иза, 4 года». «Иза, 5 лет». «Иза, 1 сентября, в школу». Отцовский почерк, с наклоном и длинной петлёй у «з».
— Они когда краску снимали, нашли, — тихо сказал Савелий Кузьмич. — Четыре слоя было. Закрашивать не стали. Хозяйка сказала: раз Иза, пусть Иза и решает.
Изольда Марковна смотрела на косяк долго. Потом убрала снимок обратно в конверт и строго посмотрела на соседа.
— Колпак, — сказала она. — Это что за цвет?
— «Спелой вишни» в магазине не было, — виновато ответил Савелий Кузьмич. — Взял, какой был.
— Он теперь как пожарный.
— Зато издалека видно.
— А помидоры с головой всё равно не поливают, — сказала Изольда Марковна.
— Не поливают, — покорно согласился Савелий Кузьмич.
Через десять дней Изольда Марковна стояла в очереди к третьему окну. С этой стороны стекла она стояла впервые в жизни. Окошко оказалось ниже, чем ей помнилось, а очередь двигалась медленнее, чем положено. Девочка в окне слишком долго искала нужную кнопку. Изольда Марковна это отметила, но промолчала.
— Куда едем? — спросила кассирша.
— Ольховка, — ответила Изольда Марковна. — Два взрослых, туда и обратно. Нижние, если есть.
— Багаж будет?
— Ручная кладь, — сказала Изольда Марковна. — Гном.
Кассирша подняла глаза. За спиной Изольды Марковны стоял Савелий Кузьмич с клетчатой сумкой, из которой торчал алый колпак. Кассирша ничего не сказала и пробила два билета. Изольда Марковна проверила оба. Два раза, по привычке.
В Ольховке от нового вокзала она пошла пешком и ни разу не сбилась, хотя улицы назывались по-другому. Ноги помнили сами. Петух на коньке поворачивался на ветру и показывал на север. Хозяйка вышла к калитке с малышом на руках и сказала: «Вы Иза? Проходите, вас тут с сентября ждут». На кухне Изольда Марковна долго стояла у косяка и трогала пальцем карандашные чёрточки. Самая нижняя оказалась ей по пояс.
Савелий Кузьмич сфотографировал её у калитки, с Прохором в руках, а в городе сам напечатал снимок в фотосалоне у вокзала.
Теперь он висит на холодильнике шестым, рядом с морем, Казанью, Байкалом, жёлтым вокзалом и домом с петухом. На обороте ровным кассирским почерком написано: «Изольда. Ольховка. Дом стоит».
В «Ветерке» уже гадают, куда Прохор поедет следующим летом. Изольда Марковна отвечает, что Прохор никуда не поедет, у него огурцы. Поедет она сама, на Байкал, проверить, правда ли там вода плюс девять. Билеты возьмёт в третьем окне. Савелию Кузьмичу велено до мая выучить, как поливают помидоры. Иначе не возьмёт.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
